Автор
Сафин поднял глаза и встретился взглядом со злорадной хозяйкой девушки в кожанке. Он предложил условную цену, и девушка издала глухой свист. Вдали за окном пылали огни городских фонарей, но здесь царил тихий мрак. Эти ночи неизменно наполнялись безумием и неземной тревогой, как будто весь мир ушел в тень....
Когда каждая тварь, что меня предала и подставила, умоется кровью и слезами. Меня даже никто не встретил, хотя все знали дату окончания срока, знали и затихарились, крысы позорные. Кроме одного человека, который дал эту старую тачку и денег, чтоб добраться до родного города.
Моего города.
Снова глубокая затяжка до самого фильтра, окурок летит на обочину, рисуя в воздухе красивую дугу.
Я еду в свой город.
Город, в котором я был всем: царем и богом, хозяином и покровителем. В город, где меня предали, тогда еще молодого и дерзкого, закрыв на семь лет.
Но я выжил.
Став еще сильнее, злее и свирепее.
Думал, что в двадцать семь моя жизнь только начинается, все впереди, деньги, любимая женщина, но как же я тогда ошибался. Сейчас я ровно на семь лет старше и помню каждого, кто давал против меня показания. Сейчас их лица мелькают в бизнес-новостях, видел их, на зоне был телевизор, один на триста человек.
Прикрыл глаза, машина ровно шла по остывшему после жаркого дня асфальту.
— Тварь ебаная!
Резко по тормозам, машину заносит на обочину, снова бью по рулю, вымещая свою боль и ненависть, но через несколько секунд останавливаюсь, глубоко дышу. Снимаю капюшон, провожу по коротко остриженным волосам руками, на которых до мяса сбиты костяшки.
— Ну ничего, я ждал семь лет, подожду еще.
Глава 2. Сафин
— Ты будешь любить меня вечно?
— Конечно, малышка.
— До самой смерти?
— До самой смерти.
— И я тебя, до самой смерти.
Девушка улыбается, облизывает пухлые губы, накрывая меня шелковым облаком белокурых волос. В ее голубых глазах огоньки, ласкаю руками шею, а потом начинаю ее сжимать. Она дергается от испуга, пытается вырваться. Пальцы наливаются свинцом, давлю на тонкую шею, ей нечем дышать, пытается вырваться из моей железной хватки.
— Данил, Данил, прекрати.
— Конечно, до самой смерти, милая. До самой, сука, твоей, тварь, смерти.
Она хрипит, закатывает глаза, царапая грудь, оставляя на коже красные борозды.
Резко просыпаюсь, хватаясь за грудь, именно там, где было больно во сне, но болит совсем не кожа, а все нутро. Вся моя почерневшая за столько лет душа и сердце.
Открываю глаза, тру лицо руками. Уже светло, потолок в трещинах, видно, как частички пыли летают в воздухе. Сажусь на диване, откидывая смятую и мокрую от холодного пота простынь. Подняв с пола бутылку минералки, делаю несколько жадных глотков.
