— За что же это он тебя так? — строгим голосом спросил высокий юноша.
— Тиуна я прогнал со двора. Пристает и пристает: «Иди на работу», — а я болен. «Дай, говорю, один день — я, может, выздоровею». А он лезет, как зверь, человеческого языка не понимает… Терпение мое лопнуло, ну, я и толкнул тиуна.
— Правильно сделал, Твердило! — прервал его парень.
— А он… побежал к Судиславу и наврал, что я Судислава убить собираюсь. Схватили меня ночью — и в яму. Руки крутили, ноги жгли огнем, чтобы я сознался. А в чем мне сознаваться? Говорю: «Не было ничего», — они знай мучат… Закупа можно мучить, кто его защитит… Спасибо вам, братья! — Твердило вдруг стал на колени.
— Встань! — поднял его за плечи Иванко, — Ты что, перед боярином?
Смутившийся Твердило виновато улыбался:
— Спасибо! У меня дети сидят без хлеба, голодные…
Дальше Иванко уже не слушал Твердила. Оглядевшись вокруг, он громко крикнул:
— В этих вот клетях добро наше, руками нашими добытое! Забирай!
— Сжечь! — пронзительно закричал кто-то в толпе.
— Давай огонь, — подхватили десятки голосов.
— Сжечь? — старался перекричать всех Иванко. — Кто это сказал? А зачем же жечь? Только добро пропадет. Рожь там в клетях. Берите себе, забирайте, — вот у Твердила дети, да и у всех они есть. Разбивай дверь! — И он первым побежал к клетям.
Двери были заперты, их быстро разбили и стали тащить из клетей мешки с зерном, копченое мясо, вяленую рыбу.
— Тащи-и-и-и! Это наше! — радостно кричали смерды и закупы.
Иванко поторапливал:
— Забирайте! Все забирайте!
Нашли возы в упряжке и начали укладывать на них мешки. Клети быстро опустели.
— А теперь жги! — зазвучал над подворьем пронзительный голос Иванки. — Давайте огонь!
Много горя причинил Судислав смердам и закупам. Люди яростно ломали двери, разбивали закрома, выбрасывали пустые бочки.
В руках у парня, бросившего дубинку, появился горящий сноп соломы, ветер раздувал пламя. Парень поднес огонь к соломенной крыше — сухая солома сразу вспыхнула, красные языки поднялись над клетью. Огня было достаточно — стоило лишь свернуть пучок соломы и прикоснуться к пылающей крыше. Вскоре загорелись все клети.
— В терем! — скомандовал Иванко. — Бревна тяните, берите огонь!
Волна разгневанных людей хлынула к терему. Ничто не могло остановить их — так много ненависти скопилось в душе, так сильно допекли унижения, притеснения, обиды: нельзя ни стать, ни пойти вольно — всюду боярский глаз. И вдруг все это исчезло.
