В темных сумерках и сильном ветре, сердце главного героя переполняется решимостью преодолеть препятствия. Улицы выглядят будто ожидая нового утра, но жизнь внутри не спешит подниматься. Дар — это не просто книга, это тайна, которую каждый из нас должен раскрыть в собственной жизни....
Девушка дождалась пока мы окажемся на том берегу и повела свою каурую следом. Я уже было успокоился, когда почти на середине реки, лошадка Илии соскользнула одной ногой и потеряв равновесие с испуганным ржанием стала заваливаться набок резко дернув за собой, крепко державшую узду всадницу. Я рванул к ней не думая. Видел, как кобыла падает в бурное течение, что наблюдалось в этой части реки. Илия успела отпустить уздечку и даже вцепилась в край бревна. Мокрого и скользкого бревна. Не знаю как, но мне показалось, что время замерло.
Успел. Хотя бы тут успел.
Осторожно поднялся, помогая своей спутнице. И вскоре мы были на берегу.
Я видел, что Илия в сильном смятении. Она стояла и морщилась поправляя волосы, похоже, когда вытаскивал схватил за плащ вместе с ними. И глазами блуждала по белым барашкам пены, которые гнало течением.
— Тана Илия, там за поворотом начинаются пороги. Я видел карту. Мне жаль, но если животное и выплывет, мы ее уже не поймаем. Думаю, вам придется ехать со мной.
— Благодарю, что помогли, — ее голос вновь звучал подчеркнуто вежливо, словно ещё недавно не она сыпала колкостями. И ещё в нем были нотки боли. Жалеет лошадь. Сколько же ей лет? Ведь, по сути, совсем девочка. Ненавижу Храмовников! Лживое племя, уродующее детей, прикрываясь благими целями.
Понимаю, почему отец не хочет истребить их культ под корень. Слишком срослись с народом, да и порядок эти выродки поддерживать умеют. Смута на десятилетия, а то и на века никому не нужна. Но, все же, это все за гранью добра…
Дорога вела дальше. Нам надо было пересечь то, что осталось от когда-то большого селения. Пока шли пешком, ведя моего вороного. Когда вышли на просвет, картинка нарисовалась унылая.
Среди молодой поросли берез и кустарника, что весело кудрявилась новорожденной листвой, чернели остовы печей, безмолвными монументами когда-то кипевшей тут жизни.
