День первый, 22 июня — это тот момент, когда ты становишься Жертвой. В этом другом мире, где закон не имеет значения и твоя жизнь может быть отдана за какую-то галочку на пляже, ты появляешься в качестве жертвы. С каждым днём перед тобой открывается новая возможность — принести чурбачок или хотя бы маленькую гальку, чтобы световой день, самый длинный в году, не закончился раньше времени....
Похоже, «Дар золотому дракону» относится к циклу. Ниже — другие найденные книги этой линии.
Залетевшие шарики осветили сено, ряды яиц и плачущего ребёнка, лежащего на соломе. Он был среди тех яиц, что лежали отдельно — эти малыши лишь ожидали своего рождения, когда произошла катастрофа. И, скорее всего, этот ребёнок стал сиротой ещё до того, как родился.
Малыш был весь перемазан чем-то липким и облеплен клочками чего-то непонятного, похожего на шкурку, которая облезает на плечах братьев летом, если сильно обгорят на солнце. Когда мы вошли, он перестал громко плакать и захныкал, щурясь от неяркого света шаров.
— Да кто же так ребёнка берёт! — недовольно заворчала я и, осмелев, забрала малышку из рук старейшины, прижала к груди, слегка покачивая, и заворковала. — Тише, маленькая, тише, не надо плакать, всё будет хорошо. Сейчас искупаемся, смоем всю эту гадость, и будешь ты хорошенькая, красивенькая, и тогда мы покушаем…
Говоря всё это, я решительно потопала обратно в кухню, мысленно благодаря оставленные Нивеной шарики — они так и висели на месте, в отличие от шаров старейшины, которые летали за ним, словно привязанные.
— Дуньте под раковину, пожалуйста.
— Дунуть?
— Ну… Огонь зажгите.
— А-а… — старейшина двинул пальцем, и огонь зажёгся. — Это Нивена дует, ей так привычнее, мне это не нужно.
— И полотенце принесите. Два! — уже вслед послушно уходящему старейшине крикнула я. — Ну, что, маленькая, будем купаться? Ты любишь купаться? А плавать умеешь?
Я несла полную чушь, но кроха слушала так серьёзно, словно понимала. Потом заулыбалась и «ответила»:
— Ву! — после чего попыталась ухватить меня за нос, но я ловко поймала её ручку и отвела от своего лица.
Спустя какое-то время, когда за окном уже занималась заря, я сидела возле стола с чистенькой, отмытой до скрипа и завёрнутой в полотенце малышкой на коленях, и кормила её хлебом, размоченным в молоке.
