На вершине холма земля бесследно исчезала под корнями деревьев. Ржавые гвозди выпали из-под них, и трещало от второго удара. Казнь пахла гнилью, вдали темнота крепко держала все в себе — тихий беспокойный мрак. Девочка отступила, задумавшись, стоит ли ей прорываться за деревья, но зримые взрослые продолжали свои занятия на другом конце холма, не обращая внимания ни на плачущего ребенка, ни на таинственное шипение под корнями....
Каждый волен выбирать, куда идти и что в копилку души своей класть – доброе или злое. А дочери… Не знаю я про твою дочь. Но когда ты в камеру зашел, взглянул я на тебя и понял: вот пришел человек, которого Господь опекает, борется за душу его.
– Опекает? – переспросил Ганин. – От такой опеки хоть в петлю лезь.
– Ты вот что думай: тягота тебе дана неспроста. Тягота – это знак Господень, через тяготу Он тебя ведет к свету. Тягота – направление пути, – старик прищурился, смерил Ганина оценивающим взглядом.
– Заладил ты, – сказал Ганин. – Ничем тебя не спихнешь.
Он закинул меч за спину.
– Последний раз спрашиваю, старик: пойдешь со мной?
– Изыди!
– Пойдешь?
– Уйди, пока не треснул!
– Ну и помирай тут! Входи в свой огонь! Лоб твой толоконный! Ничего не хочет слушать!
Ганин в сердцах топнул ногой и пошагал прочь. Но, уйдя в туман, насупленный, вскоре вернулся обратно.
Старик сидел на том же месте и шевелил губами – молился.
– Пойдем, – попросил Ганин. – Сгоришь ведь.
– И то благо, Андрюша. Я, может быть, огня этого целую жизнь жду.
– За мной люди идут плохие. Мне оставаться нельзя.
– Иди, Андрюша, иди. У каждого своя ноша.
– Можно?
– Можно, ступай. Постой! Хлеба с собой возьми.
Старик, вытащив ломоть откуда-то из-за пазухи, протянул его Ганину. И Ганин медленно, неуверенно пошел. Туман скрыл отца Дормидона почти сразу же.
– Крест не снимай! – донеслось из желтой мглы."
"– Не сниму, – пробурчал Ганин в ответ.
Слезы были соленые, как самое соленое на свете море. Слезы катились градинами, и каждая была весом с пудовую гирю. «Мужик ты или нет?» – сказал он сам себе.
И после этого разревелся уже в полный голос.
Механизмы
Хлеб отца Дормидона делали человеческие руки, не машины. Руки мяли тесто, руки ставили тесто в печь, руки вынимали хлеб из печи.
Хлеб был живым существом, другом. Казалось, что в глубине белой мякоти бьется сердце – это те, кто его пек, дали хлебу частичку себя.
Хлеб был последней привязкой к миру живых. Теплый – в раскаленном, как сковородка, мире, его теплота имела другой вид. Она была далеким домом, запахом детских волос, асфальтом, на который ступает босая нога после дождя.
Хлеб пульсировал жизнью, когда все остальное в этом мире сгущалось туманом и тысячей жал.
