Среди зыбких и скользящих от потоков автомобилей шоссе, где свет фар иногда загорается в небе Аляски, Льюис Джейкоб заканчивает день с ужином для жены. Мимо бензоколонки на кассе работает красавица-девушка с теплою улыбкой и заботой в глазах. Это общество, полное загадок и тайн, где каждый шаг может быть ключом к секретам Аляски Сандерса....
Он рассмеялся и налил себе чашку кофе.
– Ты давно встал?
– Нет, – солгал я, – спал как сурок.
Он уселся за стол с чашкой и куском пирога, а потом обмакнул его краешек в кофе – он всегда так делал в Оук-Парке.
– Я друзей себе завел благодаря этому пирогу, – сказал я.
– Это кого?
– Того копа, с которым мы расследовали дело Гарри Квеберта, со всем семейством. Очень милые люди.
Не знаю, что это было – совпадение, случайность или знак судьбы, но в тот же день я встретился с Гэхаловудами. Ближе к полудню я просматривал соцсети, и в “Фейсбуке” мне попалось фото, которое только что выложила Малия Гэхаловуд.
Я тут же позвонил Перри. Он отозвался, явно жуя.
– Как ваш стейк, сержант? – спросил я вместо приветствия. – А пончики с сыром попробовали? Отпадные!
– Писатель?! – Голос у него был озадаченный. – Какого черта, откуда вы знаете, что…
– Магия соцсетей, сержант.
Он стал ругаться на дочь, потом снова взял телефон и заговорил обычным своим тоном, то есть с напускным раздражением:
– Вы что-то еще хотели мне сообщить, кроме того, что я и сам знаю – что я ем стейк?
– Только никуда не уходите, сержант.
К Гэхаловудам я успел добраться к десерту. Я был невероятно счастлив их видеть.
Семейство по случаю весенних каникул решило провести пару дней во Флориде.
– Это ваши Багамы нас сподвигнули, писатель, – заявил Гэхаловуд. – Солнышка захотелось.
После обеда девочки пожелали пройтись по магазинам.
– Мне за вас боязно, писатель, – вдруг сказал Гэхаловуд.
– Боязно?
– То я вас встречаю в Авроре у Гарри Квеберта, то во Флориде у вашего дядюшки.
– Ну и что?
– А то, что вы никогда не бываете дома. Вам там плохо?
– Нет, отлично.
– Когда кому-то хорошо дома, он не лезет все время к другим.
Он посмотрел на меня своим особенным полицейским взглядом – взглядом, означавшим: “мне все известно, признавайтесь”, взглядом, который требовал от тебя облегчить совесть и под которым сознавались, наверное, целые поколения преступников.
