Автор
Легкий, почти невесомой стопой, старший следователь Орест Волин по шатким улицам Удон спускался от базилики Сакре-Кёр к знаменитому Пляс Пигаль. Его глаза светились мрачной решимостью, как если бы каждый камень на дороге скрывал секреты и свидетельства чего-то ужасного....
На пороге стоял маленький нелепый человечек с неловкими, как у марионетки, движениями. Он держал голову слегка набок и улыбался жалкой и в то же время хитроватой улыбкой. Увидев Нестора Васильевича, он рухнул на колени и замер, виновато склонив голову вниз. Нестор Васильевич разглядывал незваного гостя с некоторым любопытством. Наконец человечек поднял голову. В глазах его блестели слезы.
— Ваше сиятельство… — прошептал он. — Ваша светлость…
И снова умолк, умоляюще глядя на Нестора Васильевича.
— Если вам непременно хочется меня титуловать, то обращайтесь ко мне просто — ваше превосходительство, — холодновато сказал Загорский.
— Ваше превосходительство, — сказал человечек, — убейте меня.
— С удовольствием, — кивнул Загорский, — однако для начала представьтесь, кто вы и почему беспокоите меня в такую рань.
— Я — Буль, — отвечал человечек, — тот самый злосчастный Буль, о котором вы наверняка много слышали. Изволите ли видеть, я наполовину русский, наполовину датчанин и наполовину британец…
— Всего, таким образом, в вас одного вмещается целых полтора человека, — прервал его Нестор Васильевич, который был силен в математике еще со времен кадетского корпуса.
— Вам угодно смеяться надо мной, — горько заметил Буль, — а между тем я пришел покаяться в тяжелейшей своей вине."
"Загорский осведомился, по какому именно обряду желает он каяться — православному, католическому или протестантскому.
— Это было бы не совсем удобно, — заметил Нестор Васильевич, — в иудейской традиции я не силен и едва ли могу заменить вам хорошего раввина.
Несколько сбитый с толку Буль сказал, что под покаянием он имел в виду раскаяние, и спросил, должен ли он и дальше стоять на коленях?
— Как вам будет угодно, — любезно отвечал Загорский.
После таких обескураживающих слов Буль все-таки почел за лучшее подняться с колен на ноги. Возведя очи горе́, он начал рассказывать, как трудно ему иметь дело с людьми. Он, видите ли, с детства рос под пятой деспотического отца…
— Понятно, — прервал его Загорский.
