В ритме сначальной боли в голове и неясного вкуса во рту девочка пытается справиться со своими страхами. Ей всего одиннадцать, но мир вокруг кажется мрачнее ее собственной души: отца-убийцы, непонятных видений и страшных тайн сибирских мест. Этот роман о маленькой героине, пытающейся выжить в безумии подростковой жизни....
Вот она, вечная память… Сколько бы лет ни прошло, а смотришь, наслаждаешься, вновь переживаешь. Можно что-нибудь подергать — и снова становится хорошо, напряжение уходит из тела… Я плохо помнила Катю Загорскую, но была уверена, что это она. Новейшая история — Дина Егорова, Маша Усольцева на фоне покореженных стен свинарника. Женя Радченко — еще живая, жалобно умоляет…
С содроганием я вглядывалась в «манекены». Что в мозгах у этих нелюдей? Бюсты из глины, из соломы или еще чего-то, одетые в окровавленные курточки, болтались штанишки, шапочки на макушках.
Я не могла на такое смотреть, задыхалась. Упала на спину, уставилась в облезлый потолок. Потом опомнилась, стала извиваться, пыталась распутать веревки на запястьях. Бесполезно, у этого отродья уже имелся опыт, как обращаться с некой Ритой Вахромеевой…
Я выбилась из сил, отдышалась. Наверху что-то загремело, откинулась крышка люка. С лязгом опустилась раскладная лестница.
— Хорошо, что ты пришел, Виталька… — пробурчал хриплый голос. — Эта шалава могла уйти, тогда бы точно швах…
— Так я же в отпуске, батя, — усмехался второй, помоложе. — В горсовете не задерживаюсь, ухожу, когда вздумается. Красота, еще неделю отгулять осталось…
Я ловила ушами обрывки разговора. Так вы еще и в отпуске, товарищ депутат.
— Батя, ты не сбрендил, почему у тебя все двери нараспашку? Как она прошла?
— Военная хитрость, сынок… Слушай, ты точно отогнал ее машину? Не видел никто?
— Точно отогнал, не волнуйся. За свалкой она, через две улицы. Найдут нескоро, а когда и найдут, с нами не свяжут…
— Вот и славно, Виталик… Уверен, что она одна пришла? А если сообщила своим, куда едет?
— Не волнуйся, старый, полтора часа прошло. Кабы знали, где она — уже бы свора слетелась.
Тоска пилила, я задыхалась от отчаяния. Сама загнала себя в ловушку, поехала навстречу собственной смерти, никого не известила…
Они молча склонились надо мной. Загорелся фонарик, стало светлее. Я уже не могла притворяться спящей, ресницы расклеились.
— Ну, здравствуй, дочка, — проурчал со зловещим придыханием Ковалев-старший.
