Автор
В холодной атмосфере гнетущего подслушивания слышится прикосновение скрежающей металла тюрьмы. Яростный парфюм мускуса и цедры растекается по каменным стеноам, отравляя воздух серой истерикой. Кровь в венах вскипает до самого предела, душа раскачивается между умиротворением и безнадежностью....
Шлейф цветочных духов пьянит, а в глазах рябит от ярких вспышек. Уши закладывает от басов, что разгоняют биение сердца агрессивным ритмом.
На шестах вертятся голые девушки, а у длинной барной стойки и за столами по периметру просторного зала хохочут пьяные люди, разевая рот. Я попала на чужой праздник жизни, которая пугает развратом, шумом и агрессией.
Поднимаемся по черной стальной лестнице на второй ярус, и женщина с улыбкой указывает рукой на глухие бархатные полотнища, за, которыми, вероятно, прячется вип-кабинка.
— Сюда?"
"Кивает, и я с замершим сердцем вхожу, нервно отдернув полог. На угловом диване, обитой кожей, за низким широким столом, заставленным бутылками и тарелками с закусками, сидит Мирон Львович в расхристанной рубашке с небрежно закатанными рукавами. Ноги широко расставлены, поза расслабленная, а волосы всклокочены, что придает ему пугающей дикости. Рядом с ним развалился толстый мужик с залысинами на голове и крупным рябым носом. О чем-то беседуют и цедят алкоголь.
— Доброй ночи, — едва слышно говорю я и сглатываю кислую слюну.
— А, Софушка, — скалится Мирон Львович и отставляет бокал, — явилась.
Толстяк оценивающе смеривает меня с головы до ног липким и пьяным взглядом. Кладу тубус на диван и отступаю. Неприятный тип.
Мирон Львович снисходительно на меня смотрит и командным тоном заявляет:
— Свободна.
Я оскорблена. Где, подлец ты этакий, твое спасибо? Вот надо мне ночью шляться по ночным клубам с чертежами наперевес? Мне сон, между прочим, приятный снился!
— Куда же ты пойдешь, краса? — сладко улыбается толстяк.
Мирон Львович зло зыркает, будто я жаба противная, и порчу ему вечер своим присутствием.
— Садись, милая, — толстяк похлопывает по дивану.
Мне неуютно. Я не доверяю неприятному сальному незнакомцу, который продолжает на меня глазеть, как на кусок мяса, но мне обидно, что Мирон Львович не соизволил меня поблагодарить за мою самоотверженность. Во мне неожиданно взыграло упрямство.
Толстяк наливает в стакан виски благородного янтарного цвета и улыбается. Нервничаю. Я уже не рада своей глупой дерзости. Ох, стоило мне свалить, как приказал Мирон Львович.
— Я не пью.
— От глотка ничего страшного не произойдет, — улыбается толстяк и протягивает руку, — Иван.
Слабо пожимаю пухлую ладонь:
— Софья.
