В белой глазурованной плитке узоры табличек: "Ажурная строчка", "Отучение от заикания", "Венерические и мочеполовые болезни". Аркадные проезды, окаймленные листовым железом, соединяют двух глубоких темных дворов. Саша Панкратов вышел из дома — к Смоленской площади, где уже прохаживались парами девочки, арбатские и дорогомиловские, и молодые люди....
— Что это такое?
Она услышала гнев в его голосе, поняла, что он открывал дневник, смешалась, потом посмотрела на Сашу ясным, открытым взглядом.
— Это мой дневник.
— Зачем ты ведешь его?
Она помедлила с ответом.
— Тебя здесь что-нибудь обидело?
— Я не читаю чужих дневников. Но… По-видимому, ты пишешь что-то и обо мне?
— Да, пишу.
Он смотрел на нее, потом спросил:
— Почему ты здесь, Зида?
Она опустила голову, молчала, не отвечала.
— Я спрашиваю: что тебя сюда занесло?!
Она прошептала:
— Я тебе этого никогда не скажу.
— Дело твое, но я обязан знать, что ты пишешь обо мне.
Она протянула ему тетрадь.
— Читай.
— Я не буду читать твоего дневника. Но я прошу тебя вырвать из него все страницы обо мне и сжечь их вот в этой печке. И в дальнейшем ничего обо мне не писать. Я тебе уже объяснял свое положение, жаль, что ты ничего не поняла.
Она задумчиво перелистала дневник, загнула несколько страниц, протянула тетрадь Саше.
— Это о тебе, прочитай.
— Я тебе сказал ясно: читать не буду. Вырви и сожги.
Он понимал, как жестоко его требование. Но другого выхода нет! Поступок Соловейчика дорого обошелся людям, и без того несчастным. Он не желает, чтобы кто-то пострадал из-за ее легкомыслия.
Зида подошла к печке, присела, открыла чугунную дверцу, вырвала из дневника одну страницу, просмотрела ее, скомкала и бросила в огонь. Прочитала, скомкала и бросила в огонь вторую, потом третью, четвертую… Она сидела на коленях перед печкой, спиной к Саше, вырывала из тетради страницы, комкала и бросала в огонь, уже не читая, видимо, конец дневника был о Саше, а может быть, ей было уже все равно, она рвала все подряд.
— Жарко, — сказала она вдруг.
Только сейчас он заметил, что не дал ей раздеться, она была в шубе, валенках, платке, так, как пришла с мороза.
Теперь он жалел ее, ругал себя. Отвратительно все, ужасно! Он не мог дождаться, когда наконец кончится это придуманное им мучительство.
Зида встала, положила на стол остатки тетради, улыбнулась сквозь слезы.
— Вот и все!
Саша вышел от Зиды.
Он зашел в лавку к Феде, спросил его насчет квартиры. Добавил, что жиличка с ребенком шести лет, хорошо шьет и нужно, чтобы у хозяйки была швейная машина.
— А может, ее к Лариске определить? — предложил Федя. — Одна живет. И машинка есть. Обновы любит, шить не умеет, вот у нее и швея в доме.
