События начинаются с дня, когда 15-летний Вася Абрамов покидает родительский дом и отправляется учиться в сельскую школу. В эти годы революция меняет жизнь крестьянских детей даже там, где они считали себя наиболее уединенными. Вася тащит свои учебники через болотистые поля и овраги, поддерживая путь своей интуитивной любви к знаниям, несмотря на трудности и нищету....
Вскочил на ноги, тяну палку назад и не могу вытащить.
- Ух, и тяжелый сом!
Павлуша кидается мне на помощь, тоже берется за палку. Мы изо всех сил рванули ее на себя, и палка взлетела в воздух. Павлуша, потеряв равновесие, упал на спину, а я попытался удержаться на ногах и, соскользнув с обрыва, бултыхнулся в воду.
Плавать я не умел. Пытался на Онеге, но почему-то ничего не получалось - тянуло на дно. Так и тут: сначала побултыхался немного и пошел под воду. Но прежде чем меня затянуло в омут, я успел подумать, что яма неширокая, можно по дну выбраться из нее ползком.
Когда я вылезал из ямы, Павлуша стоял уже раздетый - хотел прыгать в омут, спасать меня.
- Ох, и здоров же ты, Васька, нырять! - сказал он, увидев мою высунувшуюся из воды голову.
После этого я решил, во что бы то ни стало научиться плавать."
"Приходя к омуту, я раздевался и, зажмурив глаза, кидался в него. Сначала я топором шел на дно, иногда с испугу захлебывался и, когда вылезал из воды, у меня сильно звенело в ушах, и я долго тряс головой, чтобы перестало звенеть.
Вскоре омут перестал меня пугать. Опустившись на дно, я сразу вставал на карачки и быстро выползал на берег; отфыркивался, хватал воздуха и снова кидался в омут - уже с открытыми глазами.
Спустя несколько дней я доплывал до середины ямы и только тогда шел на дно. Наконец - о счастье! - я переплыл всю яму.
Раз Павлуша привел ко мне много ребят; я заигрался с ними, и вдруг одна овечка заблеяла страшным голосом.
Немного погодя, вспомнив о своей утопленнице, я вернулся проведать ее, и, когда подбежал к яме, оказалось, что овечка уже лежит на дне. Видно, стала подниматься и сорвалась вниз.
Ребята, вернувшись в деревню, разнесли об этом весть по избам, и вечером стадо вышли встречать все бабы и много мужиков.
В Кашникове во всех избах меня встречали приветливо, хорошо кормили, даже давали чистые рубахи и портки. А у Холоповых, когда я вошел к ним в чистую половину избы, на меня накричали:
«Ты куда, парень, прешься? Нечего тебе здесь делать, садись в кухне. Всяк сверчок знай свой шесток!»
Больше в их избу я не заходил.
