Не ведаем ведь мы, бренные человеки, что там обретается, за смертным пределом. Может, старые друзья-покойники.
— Лёшка-блошка, ты? — улыбнулся Митьша. — И ты, значит, помер? А Илейка где?
— Молчи, «заговору потатчик», после поболтаем. — Алёшка взвалил бессильное тело на плечи и крякнул. — Ишь, мяса отъел, не подымешь.
Через крыльцо в другой раз не поперся, зря на рожон не полез. Потому что присмотрел в углу малую дверцу, чёрный выход.
«Всякий, кто был в Париже, имеет уже право, говоря про русских, не включать себя в число тех, затем что он уже стал больше француз, нежели русский».
Хорошо, вокруг недостроенного приказного городка еще не успели тын поставить. Сумерки тоже помогли. Если не они, вряд ли б «цесарец» сумел подогнать запряженную тележку к самым избам. А не подогнал бы, неизвестно, как доволок бы свою нелёгкую ношу. Был он хоть и гибок, строен, но силы не великой.
— Уф, — выдохнул, наконец, Алёша, сажая старого друга на край повозки. — Не приметили, помог Господь.
Он перекрестился — не по-русски, а слева направо. Спохватился, сложил персты щепотью и поправился, как должно.
— Отвык… Ты ложись, я тебя сверху закидаю. Не ровен час поскачет кто мимо в синем кафтане, а по тебе видно, что ты за птица.
В тележке валялись наскоро кинутые вещи, что под руку попалось: одеяло, тощая перина, длинный камзол, плащ. Под всю эту рухлядишку Лёша друга и закопал. Уложил на живот, ибо на спине страдальцу было невозможно. Когда одеяло, очень осторожно опущенное, коснулось истерзанной кожи, Митя замычал от боли. Выломанные из суставов руки торчали в стороны двумя бесполезными хворостинами.
От каждого толчка, каждого движения Никитина будто снова на дыбу вздёргивало, так что говорил он отрывисто, сквозь зубы.
Опять спросил, как уже спрашивал, когда Алёша его на себе волок. Но тогда «господин ди-Гарда» не ответил, не до того было.
— …Погубил ты… себя… Хватятся они… И конец тебе… Пропадёшь… Ссади… Поймают, скажу… сам уполз…
— Пустое. Где им догадаться? — беспечно ответил Алексей, соскакивая с облучка, чтобы провести лошадь за уздечку вокруг колдобины. — Никто меня не видал. С какой стати венскому фрязину государева злодея с пытки красть? Палач меня не видал. Не, не подумают. Другое плохо… — Он сострадающе поморщился на Митин сдавленный стон — одно колесо всё-таки попало в рытвину. — Полечить бы тебя. Отлежаться надо. Но времени на то нет. Мне завтра утром, что хошь, но надо на службе быть, с этим в полку строго. Терпи, Митьша. Всю ночь ехать будем.
