— Калинин Евгений Павлович, — дюже официально представляется он.
Как будто на конференции выступать собирается. Дурик.
— Кто бы сомневался! — хмырь поправляет очки с толстенной оправой. — И по какому же?
— Пришел справиться о здоровье своей невесты. Да попросить, чтоб до выписки приглядели за ней, — подмигиваю ему. — Догоняешь?
Достаю стопку тысячных купюр. Он от неожиданности чуть не валится со стула, на котором раскачивался всего пару секунд назад.
— Немедленно уберите! — вскакивает и орет как резаный. — Это что еще за безобразие такое!
— Слышь, лекарь, не бухти, а? — лениво успокаиваю буйного. — Тупо просьба, обхаживать девушку получше. Двадцатка тебе на клюв падает, лишняя что ли?
Он как-то странно посмеивается. Озадаченно почесывает длинный нос с горбинкой. Опять хихикает, но уже громче.
— Что за истерика? — прищуриваюсь недовольно. — Мало что ли, а?
Леший знает их расценки московские… Откуда мне простому парню из «Бобрино» это должно быть известно?
— А как фамилия невесты? — вздергивает кустистую бровь.
— Лисицына, в девятнадцатой палате лежит с пневмонией.
— Кхм, — откашливается в кулак. — Ясно. Ясно.
Мутный хер какой-то. Глазки забегали. Как у крысы, которую на чем-то поймали.
— Че? — прищуриваюсь подозрительно.
— Нет-нет, все в порядке, — прочищает глотку он.
— Как она вообще? Ей лучше?
— Определенно. Алена потихоньку идет на поправку, — отвечает он, кивая, и принимается цедить кофе из белоснежной чашки с надписью «здоровье не купишь».
— Хорошо, — почесываю подбородок.
— Деньги-то уберите. За кого вы меня принимаете? — хорохорится врачелло.
— В благодарность от всей души, доктор, — настойчиво двигаю к нему купюры.
— И вот это прими, — ставлю на стол две бутылки дорогого, качественного коньяка. — Расслабиться тебе поможет после тяжелых трудовых будней, Склифасовский.
— Кабан сказал, что пойло — просто отвал.
Из последней партии краденого. Разошлось оно на той неделе как горячие пирожки в час-пик. (Это, разумеется, не вслух).
— Кто сказал? — переспрашивает, и его губы растягиваются.
Врач рассматривает меня повнимательнее и начинает странно лыбиться. Будто я его чем-то насмешил.
— Че пялишься? Я тебе не обезьянка цирковая! Добрый до поры до времени, — чешу репу и невзначай засвечиваю пушку под курткой. — Потешаться вздумал над моими подгонами?
— Что вы… ниии в коем случае! — уверяет меня он, пучеглазится и дергается.
— Бери благодарность и делай то, что сказали, док. По-хорошему, — киваю на возлежащие поверх бумаг купюры.
— Ну раз вы настаиваете, — дергано пожимает худыми плечами-вешалками. Жестом фокусника сгребает с гладкой поверхности стола деньги и трясущейся рукой убирает их в карман халата.