Его переворачивают.
Я никогда не забуду…
Нож, воткнутый по самую рукоять в печень. И алую-алую кровь, заливающую его любимый джемпер. Бежевый, с тонкой полоской. Мать подарила ему его на день влюбленных…. Он так любил его надевать!
Сжимаю Лисицыну сильнее, зажмуриваюсь до цветных, мигающих точек перед глазами. Целую ее. Чтобы забыться, возможно. Чтобы выкинуть сейчас из головы тот эпизод, о котором она невольно напомнила!
С удовольствием замечаю, что девчонка напугана и дрожит. А еще чувствую грудью, как гулко колотится ее сердце, барабанной дробью отдавая мне прямо в ребра.
Открываю глаза. Смотрю на нее.
Разволновалась, раскраснелась. А храбрилась-то, храбрилась! Нос задирала! Все, как всегда. Не рассчитала свои силы, дуреха!
Ее тело напряжено, оно натянуто как тетива. Честно говоря, не припомню, чтобы кто-то из девчонок вот так зажимался рядом со мной, скорее даже наоборот, они всегда напрочь теряли голову и блаженно таяли в моих руках как щербет на солнце.
А Лисицына… не сдается ни в какую.
Чуть отклоняюсь и, повинуясь дурацкому порыву, провожу языком по блестящим, влажным губам. Лиса сперва вздрагивает, а потом и вовсе замирает. Как-будто в оцепенение впадает, чем я тут же незамедлительно пользуюсь.
Пальцами левой руки нетерпеливо давлю на скулы, вынуждая девчонку открыть рот. Минуя дрожащие уста, наконец, пробираюсь глубже, касаясь ее языка.
Ее длинные ресницы отбрасывают тень и трепещут, грудь высоко вздымается. Щеки вспыхивают ярким румянцем, дыхание учащается, и я без зазрения совести питаюсь этим ее страхом. Пью его, забираю себе. Она больше не сопротивляется, хоть и по-прежнему не отвечает из вредности. Иначе, это была бы не Лисицына, верно?
Запах земляники (теперь я вдруг понял, что это она) щекочет ноздри, а от ощущения мягких, дрожащих губ начинает не по-детски крыть, хоть поцелуй-то этот по сути выходит совсем пионерским…
Левой рукой удерживаю ее волосы, чуть оттягивая назад. Так, чтобы не могла отодвинуться и отвернуться, пальцами правой — с нажимом веду от мочки уха к подбородку, спускаясь ниже.
Внутри меня клокочет черная злость.
Как же она меня бесит! Прямо ненавижу! Почему, почему не умеет закрывать рот вовремя!?
Сжимаю тонкую шею, подаваясь еще сильнее вперед.
Лисицына, задыхаясь от моего напора, обреченно охает. Цепляется за мою рубашку трясущимися пальцами, в попытке отодрать от себя.
Вздрагивает всем телом и рвано выдыхает в тот момент, когда я начинаю безжалостно и грубо терзать ее губы: кусать, ласкать. Наказывая за длинный язык.
Меня и самого отчего-то трясет. Будто озноб нападает. Лихорадка. Сдавливаю хрупкое плечо, ощущая, как горит ее кожа под тонкой тканью школьной блузки, застегнутой, как обычно, наглухо. До самой верхней пуговицы.