Автор
В парке жара и теснота давят на тебя, как в удушенном кармане. Ты пытаешься отвлечь внимание, говоря о своем опыте работы, но голос звучит прерывающимся — словно ты пытаешься донести до него все свой страх и разочарование. Словно это поможет ему понять тебя лучше.
Мы подходим к кроватке, над которой нависает развесистый балдахин с музыкальной игрушкой. Тимур развязывает рукава рубашки и забирает ребенка."
"Он сам укладывает дочку в кроватку, а я смотрю, как бережно он поправляет ее головку, чтобы было удобнее. Как заботливо укрывает ее, как гладит ее пальчики — одним своим большим сразу все дочкины. Тимур очень старается быть хорошим отцом. Так может, все это чушь, что мы, детдомовские, не можем быть хорошими родителями?
Пока он склоняется над кроваткой, я продеваю руки в рукава рубашки — она большая, я могу завернуться в нее как в халат.
По-хорошему, мне нужно вернуться домой, переодеться, сложить вещи. Но стоит представить, что я выйду из этого дома, становится страшно.
Он передумает, переспит ночь и решит, что погорячился, когда взял меня на работу. И я больше не увижу свою девочку. От этой мысли даже в пот бросает. Нет-нет, нельзя никуда ехать. Попрошу у Тимура его старые футболки, которые не жалко — не станет же он жадничать.
— Ника, тебе наверное нужно съездить домой, забрать вещи, — он как мысли читает, и я поспешно его перебиваю.
— Нет. Не надо. Мне ничего не надо, Тимур, я могу так…
Он скептически смотрит на меня, я представляю, что он видит — огородное пугало в рубашке на пять размеров больше. Наверное, со стороны я выгляжу смешно, но Тимур не смеется.
— Ты можешь дать мне свою старую футболку, у тебя же есть футболки, какие ты уже не носишь?
Он снова смотрит на меня странным взглядом и кивает.
— Есть.
— А лучше рубашку, — и добавляю, смущенно отводя глаза: — В ней удобнее кормить…
— Хорошо, я попрошу горничную что-то для тебя подобрать, — соглашается Тимур, — но потом ты возьмешь водителя и поедешь за вещами. Тебе же надо вернуть все это барахло и документы. Я так понимаю, знакомые снабдили?
Снова смущенно отворачиваюсь, даже щеки начинают гореть. В его глазах я опять выгляжу лгуньей, способной на все, чтобы проникнуть в его дом.
Но без его доверия я проживу, а без дочери нет, так что свой выбор я уже сделала. И тут я замечаю, что в детской нет кровати для меня, только одно кресло.
— А где я буду спать, Тимур? — спрашиваю, оглядываясь.
Он поднимает на меня глаза, и я поражаюсь, сколько в них холода.
— Как где? У себя в комнате. Здесь есть радионяня, ты услышишь, если ребенок заплачет.
