Полуночная тьма окаймляла улицы города, когда моя рука дрожала при виде пакета с интимными игрушками. Мне предложили проверить содержимое поезда на металлодетекторе - и я не смогла скрыть краски от полицейского удивления. В этом простом пакете скрывались ровно пять килограммов нежности и секретных желаний, готовых превратиться в физическую радость....
О, черт!
— Что?
— Она унесла туда валеонскую горячку, — алхимик устало потер лоб синющими пальцами. — Хотя, плевать. Это проблемы того мира, не мои.
Отлично! Просто отлично!
Мало того, что мое получается прошлое тело мягко говоря скончалось, так еще и с телами какого-то ужасного заболевания! Что гарантировало мне отсутствие обратного билета… Я не вернусь домой… Мне теперь всю жизнь быть шлюхой Одуваном…
— Что опять ревешь?
— Я умерлааааа…
— Не ты, а твоя оболочка. Это другое, — небрежно махнув рукой, мужчина поднялся и вновь принялся шариться в своих полках, в поисках очередной дряни.
— Что это? — небольшой пузырек оказался в моей ладони, вложенной мерзкими пальцами.
— Противозачаточные.
— Я... я не могу иметь детей.
— Интересно. — Задумчиво хмыкнув, Голденваль уставился на меня страшнючими глазенками. — Это все равно поможет не подхватить чего-нибудь занятного. Сомневаюсь, что у тебя такой же иммунитет как у Самиры, просто умрешь.
— Умру…
Взгляд сам собой устремился в одну точку, и я зависла.
В голове кружил рой из мыслей, не самых радужных кстати, и тело одеревенело. Получается, дороги назад нет. Я в этом, не слишком то приятном мире, с речкой-говнюшкой, без стиральной машины, без телефона, без средств к существованию и нормальной медицины. В комнате меня ждет пингвин-обманщик, где-то рядом бродит помешанный дракон и оборотень, решивший, что я его единственная. Со всех сторон осадили. Просто провал.
— Так чем ты занималась в своем мире?
— Помощницей была.
"— Фу, — безэмоционально фыркнув, Голденваль продолжил: — Не слишком интересно, я разочарован.
— Мне жаль.
Скатившись с ужасающей каменюки, я поправила на себе орошенное кровью и с небольшими пригаринами платье, и вздохнула.
— Я провожу.
Следуя за алхимиком, я слепо смотрела под ноги, все глубже и глубже проваливаясь в свои мысли, не услышав даже пожелания Голденваля о доброй ночи. Просто топала по узкой дорожке, прямиком до борделя, который теперь должен был стать мне домом.
Надо было что-то с этим делать! Я не готова до конца жизни раздвигать ноги за горстку жаренных очисток! Это выше моих сил!
Прокравшись в спящий бордель, вдруг встала, примерзая к полу, как в фильмах ужаса. Жалобный детский плач тихонечко звенел где-то в глубине дома, так тоскливо, что сердце под ребрами сжалось. Малыш плакал и что-то неразборчиво говорил, поднимая во мне вынужденно усыпленный материнский инстинкт.
