Лисбет Саландер, сидевшая рядом с ним за круглым кухонным столом на Ингарё и работавшая над своим шифром, испугалась, что с ним может случиться какой-нибудь припадок. Однако произошло только то, что Август схватил мелок – черного цвета.
В то же мгновение штормовой ветер затряс большие оконные стекла перед ними, и мальчик, замявшись, поводил левой рукой по столу взад и вперед. Но потом все-таки начал рисовать: одну черточку сюда, другую туда; маленькие кружки – пуговицы, подумала Лисбет, – затем руку, детали подбородка, расстегнутую на груди рубашку. Дальше дело пошло быстрее, и постепенно спина и плечи мальчика расслабились. Словно бы в ране лопнул нарыв, и она начала заживать. Правда, Август от этого не начал производить более гармоничное впечатление – глаза у него горели мученическим светом, и его периодически трясло. Но что-то внутри у мальчика, несомненно, отпустило. Он поменял мелки и теперь рисовал пол дубового цвета, а на нем – массу кусочков пазла, которым, возможно, предстояло образовать сверкающий ночными огнями город. Тем не менее уже было понятно, что рисунок не будет добрым.
Оказалось, что рука и расстегнутая на груди рубашка принадлежат здоровому мужчине с выступающим круглым животом. Он стоял, согнувшись, как складной нож, и колотил маленькую фигурку на полу – человека, не привлекавшего внимание по той простой причине, что он являлся наблюдателем и тем, кто принимал удары. Картина была отвратительной, в этом сомневаться не приходилось.
Однако она вроде бы не имела никакого отношения к убийству, хотя тоже выдавала преступника. В самой середине и эпицентре проступало яростное потное лицо, в котором была точно схвачена каждая озлобленная, ожесточенная морщинка. Лисбет узнала лицо, хотя не слишком много смотрела телевизор или ходила в кино. Тем не менее она поняла, что лицо принадлежало артисту Лассе Вестману, отчиму Августа, и поэтому, склонившись к мальчику, со священным гневом, заставляющим ее трепетать, произнесла:
– Он больше никогда не сможет так с тобой поступить, никогда!
Когда к Эду-Кастету приблизилась долговязая фигура коммандера Джонни Ингрэма, Алона Касалес поняла, что проблемы у них действительно серьезные. Уже по его неуверенным телодвижениям было видно, что он пришел с плохими новостями, хотя обычно его мало что трогало.
Джонни часто вонзал людям нож в спину со злорадным видом. Но с Эдом дело обстояло иначе. Его боялись даже высокие начальники. Если кто-нибудь пытался начинать с ним разборки, Эд устраивал дикий скандал, а Ингрэм сцен не любил и еще больше не любил иметь жалкий вид. Но если он собрался ссориться с Эдом, то именно это его и ожидало.
Ему предстояло выглядеть так, будто из него выпустили воздух.