Автор
В тени ржавого за防卫壕, Мышка держит ружье, окутанный клубами пепла и отдающей сталью. Каждый выстрел кажется последним — враги рядом сражаются на равных. Здесь царят лишь дикие войны: темнота, холодный дождь и вечная борьба за выживание.
Она в сарай сунулась, а там всё что угодно, кроме продуктов. Вот и сидела сутки, почитай, голодная.
— Ох, Мишка, уморил! — урядник ржал так, что ему в конюшне Монгол ответил. — Графиню… голодной… ой, не могу… Да уж. Рассказал бы кто другой, не поверил бы. А ты можешь такое учинить, — простонал урядник, успокаиваясь. — Характеру и не на такое хватит. Силён, бес. Ох, силён. Расскажи кому, не поверит.
— Дядя Николай, а чего там поп ваш опять про меня вспомнил? Или ему рожу начистить, чтоб знал, на кого пасть разевает? — сменил Мишка тему.
— Поговорю с ним, — отмахнулся урядник. — Самому надоел уже, да только где нам другого попа взять?
— Так, может, в синодскую канцелярию отписать, что, мол, поп совсем спился и звание духовное позорит выходками своими? — осторожно предложил Мишка. — А то ведь форменное безобразие получиться может. Народ духовного окормления жаждет, а он его на бузу подбивает.
— Ишь, хватил. В синодскую канцелярию, — качнул урядник головой. — Это дело непростое. Тут как следует подумать надо. Да и не так уж сильно он и пьёт.
— Ага, а кто на крестины принялся поминание петь? — напомнил Мишка самый большой поповский ляп. — Да его народ чуть прямо в церкви не поколотил. Едва успокоились.
— Ну да. Было такое, — скривился толстяк."
"Мишка выскочил на крыльцо, где стоял раскочегаренный самовар, и, убедившись, что агрегат вскипел, поволок его в дом. Быстро накрыв на стол, парень заварил свежий чай и, выставив домашнюю выпечку, развёл руками:
— Вы уж не обессудьте, дядя Николай, да только в булочную мне теперь не наездиться.
— И так слава богу, — отмахнулся урядник. — Пироги вон всякие. Неужто Глафира расстаралась?
— И она, и Настя, родственница атаманова, — кивнул Мишка.
— Что, забегает? — заинтересовался толстяк.
— А с чего ей не забегать? Дом-то её родной. Как тут не пустишь, — пожал Мишка плечами.
— Так, может, жениться тебе на ней? Девка-то справная.
— Может, и женюсь, — не стал отказываться Мишка. — Вот подрастёт ещё малость, и женюсь.
— Куда ж больше-то? — удивился толстяк. — Давно уже заневестилась.
Мишка вздохнул, не решившись начать объяснять ему, что шестнадцать — это ещё не возраст для хорошего деторождения. Таких понятий тут не существовало. Кровь пошла, девкой стала, значит, замуж пора. Примерно так всю эту механику ему объяснила тётка.
