Казалось, куда скроешься в открытой степи, но вскоре серб повернул дымящихся коней в первую попавшуюся балку, где уже легли черные, как деготь, ночные тени. А позади не затихал стук копыт, тяжелый храп загнанных лошадей и визг разъяренных татар. Ничего, еще немного — и его уже не взять!
И тут ударило в спину, будто впилась ядовитым жалом огромная рассвирепевшая оса. Теряя сознание от боли, серб упал на шею коня и судорожно вцепился в гриву, полностью доверив ему себя…
Паршина разбудили на рассвете. Всю ночь он занимался делами и только под утро прилег отдохнуть, но тут караульные казаки принесли на попоне неизвестного раненого человека, прискакавшего из степи к воротам крепости. Сон как рукой сняло.
Раненого положили на лавку. Один из караульных объяснил Федору:
— Бредит по-татарски. Все тебя спрашивает. В спину его, навылет.
Паршин подошел. Лицо раненого было ему незнакомо. Длинные спутанные черные волосы, орлиный нос, впалые, до синевы бледные щеки, заросшие курчавой бородой. Губы спеклись в сухой горячий ком. По рубахе широко расползлось бурое пятно.
— Паршин! — Незнакомец открыл мутные глаза и обвел ими лица сгрудившихся у лавки казаков.
— Я Паршин, — наклонился к нему Федор. — Кто ты, откуда?
— Какому Богу?.. — едва слышно просипел раненый.
— А ну, геть все отсюда! — не оборачиваясь, приказал есаул. — Быстро!
Подталкивая друг друга, караульные заторопились к выходу, бросая через плечо любопытные взгляды. Закрыв за последним из них дверь, Паршин вернулся к раненому.
— Истинному, — склонившись к уху раненого, ответил он. И, нетерпеливо обрывая петли на кафтане, распахнул его, показал спрятанный на груди маленький золотой цветок с жемчужинкой. — Говори!
— Я Ивко, от Спиридона. Татары теперь знают, кто он. Предупреди Царьград, — с трудом ворочая языком, прошептал серб.
— Все сделаю, — Федор убрал упавшие на лоб раненого грязные пряди волос. — Не волнуйся!
Неожиданно серб приподнялся, схватил есаула за плечо и притянул к себе:
— Я слышал, Азис говорил с турком. Есть враг в Азове, и есть враг в Москве. Берегитесь!
Федор закаменел лицом, до боли стиснул зубы. Бережно уложив раненого, он едва смог выдавить из себя:
— Не знаю. Обещай, что найдете их!
— Обещаю. Я отправлю гонца в Москву. Мы найдем их вместе.
— Нет, — бледно улыбнулся Ивко. — Мой путь закончен, но я все-таки дошел до тебя.
— Поднимешься, — попытался подбодрить есаул, но серб остановил его едва заметным движением руки:
— Не надо. Я ухожу… А все же жаль.
Глаза его уставились куда-то мимо Федора, словно он увидел нечто, чего никому не дано видеть до последнего часа на многострадальной и грешной земле.