Вагон качало, словно в игре-развлечении. Сибирский крез Иванов воскрес в мягком диванчике, заставляя его покачиваться как на веслах корабля. В расстегнутом жилете и без галстука он выглядел домашним и неосознанным центром огромной империи, где каждый квадратный метр земли значился в миллионе....
Ну какого хрена тебе в верхах делать-то? Я ведь наслышан, как ты тихомолком пытаешься в секреты проникнуть… Чтобы поиметь с этого свою выгоду… Ты и Ваньку-то спрятал не по доброте душевной, не на деньги позарившись – охота тебе из него секретиков надоить… Губья раскатал на Ванькины секретики касаемо верхних… Эх ты, дурья голова, да кто ж тебе сказал, что у тебя получится?! Не зря давным-давно умными людьми подмечено: всяк сверчок знай свой шесток…
– Ермолай Лукич, вы б объяснили ваши претензии…
– Не допираешь? – искренне изумился Мигуля.
– Кто-то вас в заблуждение ввел…
– Ну, хотел я с тобой по-хорошему… – пожал плечами Мигуля. Достал из кармана нечто напоминавшее щипцы для сахара и кинул на пол. Судя по звуку, темный предмет был металлическим. – Что, зовем околоточного с понятыми? Чтобы приобщили сей предметик?
– Нечестно поступаете, Ермолай Лукич…
– А может быть, – согласился Мигуля. – Только дела обернулись так, что в честность играть некогда… – Он протянул руку, ловким движением сцапал со стола серебряную с чернью папиросницу Шкрябы, сунул Бестужеву.
Под его выразительным взглядом Бестужев не колебался. Покачав папиросницу на ладони, серьезно сказал:
– Как же, пристав… Субъект, столь нахально поместивший на предмете личного обихода точную копию короны российского императорского дома, заслуживает, чтобы его препроводили не под шары,[26] а прямиком в охранное отделение.
– Шутить изволите? – вскинулся Шкряба.
Но улыбка его была вымученной. Бестужев сухо сказал:
– Какие там шутки. Собирайтесь, господин Шкряба.
