Вагон качало, словно в игре-развлечении. Сибирский крез Иванов воскрес в мягком диванчике, заставляя его покачиваться как на веслах корабля. В расстегнутом жилете и без галстука он выглядел домашним и неосознанным центром огромной империи, где каждый квадратный метр земли значился в миллионе....
Но, смею думать, господин ротмистр, два не самых недотепистых человека, каковы мы, уж придумают что-нибудь не менее эффектное, а?
– Безусловно, господин пристав, – ответил Бестужев.
Он моментально подхватил тактику Мигули – переговариваться через голову Тутушкина с видом полного безразличия к последнему, словно его и на свете нет, словно и не сидит меж ними в тряской пролетке ни живой, ни мертвый. Что в полиции, что в охранном тактика эта применялась с одинаковым успехом, поскольку сплошь и рядом давала плоды, заставляла клиента нервничать пуще…
Краем глаза Бестужев присматривался к пойманному.
– Ну что, Иван Федулыч, – соизволил Мигуля обратить внимание на пленника. – Грустно тебе?
Тутушкин затравленно покосился на него, явственно вздрагивая всем телом."
"– Грустно ему, – сообщил Бестужеву Мигуля опять-таки через голову несчастного Ивана Федулыча. – В сердце начинают помаленьку закрадываться подозрения – а не пристукнуть ли мы его везем? Правда, Федулыч? Эк тебя потряхивает… Ты, как та ворона, каждого куста сейчас боишься, но нет у меня к тебе сочувствия, признаюсь откровенно.
– Ермолай Лукич, – дрожащим голосом сказал Тутушкин.
