В глубине Дива — мир без опасности и тревог, где каждый день таит неизведанный сюрприз в чистых просторах осени. Яблоки напоминают о старой дружбе, груши — о нежных объятиях вечности. Но умиротворяющая спокойная атмосфера скрывает тайны, готовые нарушить покой при малейшем недостатке внимания....
Но даже всё это не удержало от выплеска затаённой ненависти и мгновенного гнева: Зарубин врезал ему прямым в нос так, что голова мотнулась и затрещала толстая шея. Должен был уйти в нокаут — тренированный Кухналёв отскочил, устоял на ногах и очумело вытаращил глаза.
— Ты что дерёшься? — спросил обидчиво и шмыгнул носом. — У всех нервы! Не у тебя одного... Сразу драться?
Его натасканные церберы среагировали запоздало и как-то невыразительно: подскочили и встали в растерянности, ожидая команды. Зарубин понял: сейчас сомнут, скомкают, как лист бумаги, но полковник не стал обострять, пощупал нос, высморкался, пошевелил головой и вдруг пожаловался:
— На нас с тобой теперь всё вешают! Мидак вывернулся, начальник УВД спрыгнул.
Зарубин извинился, пожал ему руку, нехотя поднялся на гульбище башни и даже не сообразил, что Кухналёв проговорился о вещах важных; вначале просто почуял себя ущемлённым в свободе передвижения. Но спустя полчаса оценил своё положение наблюдателя: здесь было слышно и видно всё, что происходило на базе. Вдобавок, сам никого не раздражал, поскольку оставался вне поля зрения, взирая, как херувим, на суету земную. Но самое главное — отсюда было легко сбежать, когда стемнеет, поскольку наружная охрана давно и уютно устроилась под навесом возле костра и уже в сумерках станет от яркого пламени незрячей.
Зарубин демонстративно вынес на гульбище кресло-качалку, набил трубку табаком и стал ждать вечера, превратившись в созерцателя.
Принцессу теперь искали спасатели, вертолёт кружил над пижменскими лесами, будучи на постоянной связи с губернатором, и вести поступали неутешительные.
