В этих дних ждет тебя невероятная мгновенная идиллия, но также грустные воспоминания о прошлом. Слова Микита Франко создают атмосферу нежной и глубокой человеческой взаимности, словно влюбленность до четырех лет не ускользает из памяти. Книга Дни нашей жизни — это сердечный поднос, отдающийся эмоциями любви и горя....
Похоже, «Дни нашей жизни» относится к циклу. Ниже — другие найденные книги этой линии.
Меня это не очень впечатлило: видимо, я слишком привык к хорошей графике, чтобы всерьез воспринимать крошечный серый экран в двести пикселей, зато Лев увлеченно поиграл. Потом сказал:
– А я свой у Шевы на тамагочи обменял.
– Кто такой Шева?
Лев на секунду замялся.
– Кто-то вроде первой безответной любви.
Я немного удивился. Не привык думать, что у родителей друг до друга могли быть еще какие-то любови. Я не знал, стоит ли мне выразить сожаление тому, что любовь была безответной, но на всякий случай сказал:
– Мне жаль.
Лев усмехнулся:
– Поверь, это не самое трагичное.
– А что – самое?
– Наверное, то, что он покончил с собой в четырнадцать лет.
Сказав это, Лев замолчал. Мне стало неловко, я не любил такие ситуации: когда что-то говорят про смерть и ты не уверен, как правильно ответить. Я решил, что тоже помолчу – тогда мы вроде бы как на одной волне.
Но Лев продолжил:
– Через полгода его отец тоже покончил с собой. А мать в конечном счете спилась и умерла в сорок лет. Уснула в мороз пьяная под забором.
– Она пила до этого? – осторожно уточнил я.
– Нет, – покачал головой Лев. – Они вроде бы вообще были какими-то профессорами…
Мы говорили приглушенно, почти шепотом. Я все пытался представить себе этого Шеву: какой он был, что его мучило и почему он это сделал? Спросить у Льва напрямую я не решался. Лишь искоса глядел на него и удивлялся: ему уже самому скоро сорок, а Шеве – до сих пор четырнадцать. Навсегда четырнадцать. Мы с ним ровесники.
Лев сказал уже громче:
– Дети не должны умирать раньше родителей.
– Почему он это сделал? – все-таки спросил я.
Папа пожал плечами.
– Я не знаю. Но, когда тебе четырнадцать, у тебя впереди еще десятки лет и сотни возможностей исправить все что угодно.
И он зачем-то повторил, посмотрев на меня внимательней:
– Все что угодно, Мики.
Тогда мне показалось, что все это время мы говорили обо мне, а не о Шеве.
От нашего разговора у меня заболела голова. И, чтобы избавиться от этой боли, я снова зашуршал пакетами и коробками, стараясь шумом разрядить тяжелую атмосферу.
Так аккуратно, как будто завтра в него кто-то будет играть.
Но перед сном я, конечно, все равно об этом думал. Сидел на кровати и смотрел на полку со школьными тетрадями – где-то там, между ними, была спрятана моя предсмертная записка. Та, что «на всякий случай»."
"На какой такой случай? Так много людей старались, чтобы я жил.
