В дремучей русской глубинке жила семья Барченко. Утро началось не по-обычному: Саша опоздал на уроки из-за сна. А в то же самое время, за пределами города, тайны древнего погребения Изиды раскрываются для одного искушенного детектива. Книга обещает быть волнующей и загадочной....
Газет - ни правых, ни левых - Барченко не читал никогда, только оккультно-спиритические журналы, в национальные проблемы не лез, они его ни капельки не волновали. Он даже толком не знал, какие статьи писал отец Алеши, что за ""громада"" в Петербурге.
Прошло еще несколько томительных часов ожидания. Одна из запертых дверей внезапно распахнулась изнутри, из нее вышел рыжеватый, но довольно симпатичный молодой человек, в вышитой красным сорочке под серым пиджаком. Он строго посмотрел на толпу, выхватил карим глазом двух усталых женщин, сгибающихся под тяжестью детей на руках, велел им пройти в кабинет вне очереди, и хотел уже уйти, но остановился перед Барченко.
- Саша Барченко, ты ли это? - спросил он.
- Алеша Омельченко? Из нашего последнего класса? Не ожидал!
Но протянутая к пожатию рука безжизненно повисла в воздухе.
- Олексий Омельченко - холодно и сухо поправил его дипломат. Зачем тебе украинская виза?
- Как зачем? - поразился Барченко, съездить в Киев за пропитанием. Моя семья голодает в Петрограде.
"- Визу ты не получишь, об этом я позабочусь, поэтому можешь тихо уходить - зло произнес Омельченко.
- Но почему?!
- Ты же всегда был российским шовинистом, Саша. Помнишь, я обращался к тебе по-украински, а ты просил говорить по-русски...
- Но я же не понимал твоего языка!
- Твоего языка - уже не зло, но с грустью и обидой в голосе ответил дипломат. Действительно, что с тебя возьмешь. Уходи, пожалуйста. Уходи.
Барченко выбежал из консульства, будто его гнали пыльной метлой.
Заходя в свой кабинет разбирать дела двух женщин, Олексий Омельченко уже сожалел о сказанном
В тот же вечер Барченко уехал обратно в Петроград. Если б не подвернувшийся вовремя шанс вернуться к заброшенной учебе, трудно сказать, чем бы он там занимался, выжил ли той темной зимой, когда в огонь летели средневековые фолианты и стулья красного дерева. Студентам (впрочем, тогда предпочитали говорить - слушателям) давали по списку пшенку и морковный чай, иногда тоненькие ломтики хлеба с микроскопическим слоем старого повидла.
И кому-то перепадала лишняя миска каши, лишний кусочек хлеба. Мерзли пальцы, с трудом переворачивающие листы учебника. Горела в ночи керосиновая лампа, летали черные тени, сочилась поганая копоть, но зато хорошо грезилось о расе лемуридов и скифских курганах, о якутских шаманах и пыли, взбитой копытами боевых белых верблюдиц.