Встреча с машиной и ее комфортной обстановкой погружает главного героя в мир спокойствия и уюда — вот где заключается его работа. Он внимательно фиксирует каждый мельчайший момент, будь то цвета выхлопных труб или шорох воды на проезжей части. Внутри машины воздух становится гипнотически спокойным, и природа вдруг начинает говорить языком тепла и покоя, перекрывая все вокруг — будь то тревожный ритм города или даже шум двигателя....
— Спасибо огромное за обед, Инга, — выдержал принятый политес Стрельцов. — Было очень вкусно!
— Да пожалуйста! — удивленная его спешным расшаркиванием, ответила она.
Игнат кивнул уже на ходу и вышел из кухни.
— Он что, сбежал? — недоуменно спросила Инга у бабушки.
— Ретировался, — усмехнулась маркиза, — перспективка быть нашим родственником Игната Дмитриевича, видимо, пуганула.
— Я бы тоже испугалась, — заверила Инга, — отставные дворянки язвят, свиньи высказываются, дочь беременная сбежала с очередным хахалем, а отца окрутила актриса пыльного театра!
— Ну, не все так мрачно, Ингуша! — хохотнула бабушка.
Рубашку Стрельцов себе купил. Подумал — и купил еще одну. Понравилась, и так, на всякий случай. Какой? Туманно.
Дом, в котором жила Инга с семьей — сестра! надо же, сводная! — находился в центре исторической части Москвы. Вернее, в той части, которая еще чудом сохранилась от исторической, стремительно превращаясь в модерновую.
Стрельцов с удовольствием, не спеша, прошелся, заглянул в пару бутиков, где и подобрал себе рубашки, посидел в кафе, выпив хорошего кофе с каким-то навороченным сверх меры десертом. Добрел до следующего кафе, в которое зашел скорее с целью отогреться от пробравшего морозца, чем по гастрономической надобности.
Неспешность прогулки, без конкретного направления и цели, успокаивала, помогая немного разобраться в сумбуре мыслей-ощущений.
Москву Игнат любил.
Такой определенной любовью отстраненного, не проживающего в ней человека, наезжающего иногда, с удовольствием гуляющего по ее улицам, проникаясь характером столицы, темпом, энергией.
Вся его сыновья любовь безраздельно и навсегда была отдана Питеру с его проспектами, островами, каналами, запахами, вечной промозглостью. С неповторимой харизмой, присущей только ему, так совпадавшей с вечным поиском русской интеллигенцией туманного, неясного смысла жизни, истины, обязательно с легкой тоской от невозможности их познания.
Он был в Венеции и Амстердаме, на сходство с коими Питера так часто указывали, и в различных маленьких городишках Голландии и Северной Европы, но ни в одном из них не находил той особой, неповторимой атмосферы своего родного города.
Нечто неуловимое, размытое, не объяснимое никакой логикой, но навсегда привязывающее к себе единожды вдохнувшего и прочувствовавшего эту мистическую, призрачную сущность.
