Кира нетерпеливо подталкивала ногой, дожидаясь момента, когда медсестра приступит к операции своей девочки. Подспудно она надеялась, что выяснится, кто из мужчин посетит роддом — бывший муж или свекровь. Впрочем, вероятность второго варианта была крайне малой. Малышка еще не понимала, что Дарина и Ленька — разные люди, и то, что у младшей сестры отца стоит звездочка в графе "отец", только радовала ее маму....
— Мне было очень неловко, что я протянула столько времени. — Простите, что не принесла тогда. — Пролепетала неуверенно.
Но она меня уже не слушала. Дрожащими руками взяла конверт и повертела его. Затем нашла на макушке очки и одела их. Распечатала конверт, где лежало письмо. Я отвернулась, чтобы не мешать ей и не лезть в чужую жизнь. Я знала, что дедушка любил Анну Николаевну. Ее фотография всегда была у него с собой. Но также я знала, что между этими двумя всегда все было очень сложно.
- Вот не мог он мне это все при жизни сказать? — Рядом раздался разочарованный вздох, и я подняла взгляд.
— Он гордый был. — Тут же вступилась я за деда.
— А я какая? Как два дурака жизнь маялись из-за этой дурацкой гордости. — Она вновь шмыгнула. — Ой, не спросила даже, ты в деревню то насовсем? — Она осторожно сложила письмо в пожелтевший конверт и спрятала в кармане.
— Не знаю. — Пожала плечами. — Пока Даринка не вырастет, точно здесь буду.
— В свой дом заехала, али в деревню ушла? — Принялась допытываться она, двигая ко мне кружку с чаем.
— В дом. — Я отчего-то покраснела, но пожилая женщина сделала вид, что не заметила.
— Это хорошо. — Она ласково улыбнулась. — Геннадию давно нужна помощь.
— Помощь? — Переспросила, надеясь, что хоть здесь мне что-нибудь расскажут.
— Конечно, помощь. — Хмыкнула Анна Николаевна. — Страх это, когда человек бегает от людской доброты. А тут, поди, из дому-то, попробуй убеги. Так что подлечишь его малеха, глядишь, и жизни зарадуется.
То, что он мастерски бегает от вопросов, это я заметила.
— Так я же не врач. — Развела руками. — Я ветеринар. Зверье только всякое могу лечить, но никак не людей.
— Так ить не тело там. Душа потрепана. Ему нужно жизнь показать, заново радоваться научить. — Наставительно было сообщено мне.
Я внутренне похолодела.
— Он что в тюрьме сидел? Уголовник что ли? — Ужаснулась.
С виду он не был похож на человека из мест заключения, но ведь всякое в жизни бывает.
— Чего уголовник-то сразу? Эх, ты. Человек сам себе такую тюрьму организовать может, что потом свет белый видеть отказывается. — Наставительно пожаловалась старушка.
— Суицидник? — Легче мне не стало.
— Чего ты на человека-то наговариваешь? — Обиделась за Корсарова бабуля. — Не дошло до этого.
