Автор
Роман Марии Метлицкой о судьбах женщин, связанных с одним домом. История семейных тайн, любви и разочарований, где каждая героиня ищет свое место в жизни. Теплая, глубокая книга о том, как прошлое влияет на настоящее и как люди учатся прощать друг друга и себя.
Пару раз обронил: «Юрка был святым человеком, святым и светлым, больше таких я не встречал». Юля знала, что друг Юра погиб, погиб давно, много лет назад, в юности. Но как – не знала. Все собиралась спросить у отца, да забывала. А однажды, листая старый альбом, наткнулась на выцветшую и блеклую фотографию молодого отца в обнимку с незнакомым парнем. Какие смешные! В майках без рукавов, в закатанных трениках и резиновых кедах, небритые, заросшие, в нелепых панамах. Но мускулистые, жилистые, спортивные. Позади спортивных и веселых ребят было голое, без единой травинки поле.
– Кто это, пап? – спросила она. – И где это ты?
– Экспедиция, – коротко бросил отец, – Средняя Азия. Видишь, барханы?
Барханы она не разглядела, но их можно было легко представить.
– А этот парень? Твой друг?
– Это Юрка, – сухо ответил отец и вышел из комнаты.
Юрка. Но почему так коротко и так загадочно?
Да, интересно, надо расспросить, что же случилось с этим Юркой, а то все покрыто мраком. Может, Ася знает?
Но Ася от ответа ушла. Да, она знает, что был такой институтский друг. Он погиб или умер, точно она не помнит. Шуру не стоит теребить – не хочет рассказывать, значит, не надо. И зачем отцу лишний раз нервничать? Ася есть Ася – «зачем отцу лишний раз нервничать». Повезло папе с женой.
И про деда и бабку Юля узнала поздно, лет в семнадцать.
Деда забрали в тридцать восьмом, обвинив в госизмене и работе на вражескую Японию. Боже мой, какой бред! Посадили по пятьдесят восьмой, что означало расстрел. В конце пятидесятых реабилитировали, но кому от этого стало легче?
После ареста мужа бабушка замолчала. Просто перестала разговаривать. Хозяйство по-прежнему вела – а как же, сын, старая мать, – по-прежнему ходила в магазины, стояла в очередях, отоваривала талоны. Что-то готовила, стирала, мыла полы. Но все молча, ни слова.
В полной тишине проходили эти страшные годы. Врачи утверждали, что, возможно, она когда-нибудь заговорит, потому что нет органических поражений, молчание – реакция на стресс и арест мужа. Но бабушка так и не заговорила.
В пятидесятых, получив постановление о реабилитации Евгения Евгеньевича Ниточкина, бабушка покончила с собой – на ее тумбочке нашли пустой пузырек от снотворного.
Отец рассказывал, что прекрасно помнит день, когда пришло постановление.
Не выпуская бумагу из рук с утра до позднего вечера, она так и просидела за столом весь день, не вставая даже в уборную. А когда наступила ночь, поднялась, убрала письмо в ящик, пошла к себе и выпила снотворное.
