Не хотелось бы вас пугать, но и среди людей высшего света встречаются личности, которые… которым не следует доверять.
— Знаю, — Минди последний раз всхлипнула. — Только такие и встречаются. Встречались. И встречаются, потому что ты не человек. И не из этого их…
Она помахала мокрым платком, словно веером и сердито фыркнула.
— Идиоты. Думают, что я идиотка, а сами… только все равно замуж идти придется. И на бал тоже.
Раздумывал я недолго. Конечно, использовать Минди для разрешения собственных затруднений было несколько неэтично, но уж очень удачно все складывалось.
И строки письма сами собой в голове появились, словно ждали этого момента.
А Минди согласилась сразу же. И вопросов задавать не стала, за что я был ей несказанно благодарен. И как-то решив этот вопрос, я занялся иным.
Менахем Шмуэль, как подобает всякому спасенному еврею, в ночь третьей субботы месяца работал. У дверей его конторы вытянулась очередь из просителей, каковые входили по одному и задерживались недолго. Одни выходили опечаленными, другие — злыми, третьи старательно прятали счастливую улыбку.
Взяв у сонной девицы с неправильным прикусом номерок, я пристроился в конец очереди, приготовившись ждать. Однако не прошло и четверти часа, как из крохотной дверцы за конторкой появился Ноам. Скользнув взглядом по собравшимся, он указал сначала на меня, после на дверь. Очередь же, было загомонившая, вмиг успокоилась, стоило Ноаму укоризненно покачать головой.
Признаться, мне было несколько неудобно, о чем я и сказал Менахему. Но он, всплеснув руками, поспешил уверить, что ничего неудобного нету и напротив, было бы неудобно, если бы он, позабыв о давней дружбе наших семей, оставил меня на улице.
Его лицо было столь искренне, что я почти поверил.
Сложно не верить Менахему.
Мы прошли через контору, где Ноам и три его брата принимали посетителей и минули помещение, сплошь заставленное шкафами. Одни из них ломились от гроссбухов, другие хранили на полках престранного вида коробки и тючки, третьи и вовсе блестели стальными листами, словно латами. Следующая комнатушка была невелика и довольно грязна. Обои на стенах ее выцвели и почернели, камин был давно не чищен, а на огромном столе возвышалась груда серебряной посуды.
Менахем молча указал на дряхлое кресло, сам забираясь в другое, побольше и поновее с виду.
— И таки я не одобряю вашу выходку, сэр Дориан, — сказал он, надевая на нос окуляры. — В высшей степени неблагоразумно! В высшей!
— Ах, оставьте. Ваше сожаление будет притворным. Но это лишь пока. Поверьте старому еврею, очень скоро вы начнете жалеть по-настоящему, но будет поздно.