— Забавно, — оценил Персиваль, нежно касаясь модели. — Дай? Я не знал, что ты и игрушки мастеришь.
— Это не игрушка, это модель. Люди могут летать.
— И летают, я слышал. И видел.
— Цеппелины? Это совсем другое! Это как… как ехать на почтовом дилижансе, хотя можно и верхом.
— Верхом быстрее, — согласился Персиваль, принимая модель.
Да не в одной быстроте дело! А в том, что можно подняться в воздух самому. Попробовать на вкус ветер. Поглядеть на землю с высоты птичьего полета. Да и вообще ощутить свободу, которая невозможна в привязке к тверди земной.
Персиваль лишь хмыкнул, поднимая модель над столом.
Великий итальянец с одобрением смотрел на то, как прототип моего орнитоптера летает по мастерской. Персиваль входил во вкус. Он заставлял аппарат шевелить крыльями то быстрее, то медленнее, и тогда устремлял его к полу, имитируя падение. В последний миг спасал, выводя в крутой вираж, и тогда крылья распрямлялись и выгибались парусами.
Пожалуй, следует подумать о том, как упрочить конструкцию.
— Ты смешной, — сказал Персиваль, останавливая орнитоптер над бутылкой. — Ты хочешь сделать летательную машину, и не хочешь поверить, что твой брат тебя убьет.
— И почему я смешной?
— Потому, что нормальные люди или не люди легко бы поверили во второе, а первое назвали бы невозможным.
— Значит, хорошо, что я ненормальный.
— Пожалуй, что так, — Персиваль, широко улыбнувшись — пары зубов у него не хватало — протянул модель. — Держи, а то поломаю.
Эмили нравилось то, что я делаю, хотя орнитоптер даже она считала безумием.
— За фантазии? — предложил Персиваль, поднимая стакан.
— И за беспочвенность подозрений.
Ульрик не стал бы желать моей смерти. Наверное.
Тот вечер закончился закономерно, точнее я так предположил, проснувшись около полудня с больной головой и дурным вкусом во рту. Кто-то — полагаю, Персиваль — заботливо укутал меня покрывалом, причем так, что освободиться получилось не сразу. У кровати стоял кувшин с водой, а из-за рамы зеркала выглядывал сложенный вчетверо лист, из которого вывалился еще один лист, несколько более грязный и ко всему украшенный отпечатком большого пальца.
Прочесть получилось раза с третьего.
"Твая американка сказала что верно до бала не паявится. Письмо отдаст.
П.С. Бабу мог бы не впутвать.
Еще П.С. Учись пить.
Второе послание было неряшливей и бессмысленней первого.
"Последнее П.С. Теткам сказал что бурбон спер ты. Не сдавай.
Наверное, в этом месте я должен был испытывать муки стыда, но вместо этого испытал муки жажды и острое желание вернуться в постель. Что я, собственно говоря, и сделал. И снова засыпая, подумал, что уже не горюю по Ольге. Ну или почти не горюю.
Во сне я получил еще одно письмо. Оно источало аромат нарциссов и упорно сопротивлялось прочтению.