Мужчина посылает мне полуулыбку. Отпиваю еще кофе и ставлю кружку на перила.
– Идем, – зовет Джейк, тоже поставив свою кружку.
Обогнув меня, он спускается по ступенькам и движется к амбару, по пути подхватив с рабочего стола ремень для инструментов.
Мы минуем конюшню и шагаем к загону, где Бернадетт и Шони уже пасутся на свежем воздухе.
Уставившись Джейку в затылок, следую за ним, пока он застегивает рабочий ремень.
Вопросы. Мой дядя упомянул, что я ни разу не задавала им вопросы.
Не то чтобы меня ничего не интересовало, только с вопросов начинаются разговоры.
– Придержи это, – просит он, подняв фрагмент ограды загона.
Нагнувшись, выравниваю доску, в то время как Джейк, нырнув в просвет, перебирается на противоположную сторону, достает молоток с гвоздем и прибивает ее.
– Почему Калеб не разговаривает? – спрашиваю я.
Джейк не смотрит на меня, принявшись забивать второй гвоздь.
– Не уверен, что должен обсуждать это без согласия Калеба.
– Это имеет какое-то отношения к их матери?
Он резко поднимает глаза.
– Что ты знаешь об их матери?
– Ничего. Однако мальчики откуда-то появились и явно не от двадцатипятилеток, покидающих твою спальню каждое утро.
Хохотнув, мужчина стучит по гвоздю.
А ей все-таки двадцать пять. Или меньше, потому что насчет возраста он меня не поправил.
Повисает молчание. Его лицо приобретает задумчивое выражение. Наметив положение следующего гвоздя, Джейк заявляет:
– Их мать в тюрьме. От десяти до пятнадцати, в Кинтане.
От десяти до пятнадцати… лет?
Пристально гляжу на дядю, который избегает зрительного контакта, и уйма новых вопросов готова вырваться наружу. Что она сделала? Он был причастен?
Ной и Калеб по-прежнему с ней разговаривают?
Джейк перемещается дальше, я следую за ним, обратив внимание на еще одну отвалившуюся доску.
Когда ее осудили? Давно он воспитывает мальчиков в одиночку?
Мой взгляд смягчается. Наверное, ему тяжело пришлось. Это другого рода боль, я уверена. Если у тебя отнимают близкого человека, в отличие от ситуации, когда близкий человек бросает тебя по собственному желанию.
После этих слов я смущенно потупляю взгляд. Естественно, он ее любил.
Он прерывается, вытаскивает бумажник, открывает его, достает фото и протягивает мне.
Изучая выцветшие лица на старом снимке «Полароида», согнутом пополам, сразу же узнаю своего дядю и слегка улыбаюсь.
Он лежит на подстилке для пикника, без рубашки, в длинных шортах-хаки, и крепко обнимает темноглазую девушку с черными волосами.
