Немытый пол, стирка (порой еще ручная), общий сортир, но особенно кухня – громадная, с несколькими колченогими столами и громоздкими старорежимными плитами, с сальным налетом и навеки въевшимся запахом жареной корюшки и борща. Эта коммуналка могла похвастаться лепниной на потолке, отчасти съеденной межкомнатными перегородками, и громадной изразцовой печью. Хоть Ивашек туда кидай.
Нашему Ивашке стукнуло лет семьдесят. Он не хрипел горлом, как давешний Илюшенька, и вообще, кажется, чувствовал себя отменно. И неплохо что-то отметил, судя по рассыпанным по полу бутылкам и вскрытым консервным банкам. Отмечал, видимо, не один – стопариков было как минимум три.
Скривив рот, экзорцист махнул рукой санитару:
– Спроси, кто с ним пил.
– Соседи заперлись, – угрюмо проворчал здоровенный санитар."
"От него еще сильно несло табаком. И вообще, кажется, служитель Эпионы полагал, что имеют они тут дело с обычной «белочкой» и что цербер («в любой непонятной ситуации вызывайте цербера») вторгается на его, служителя, законную территорию.
– Так отопри, – беззлобно отозвался цербер.
И почему-то, услышав этот спокойный голос, санитар встрепенулся и пошел устраивать чес по комнатам. Меж тем экзорцист обратил свой взор на клиента.
Клиент сидел на продавленном пятнистом диване и хихикал, мутно глядя в мутное стекло окна. За стеклом торчали какие-то ветки, но ничего смешного не происходило. У клиента были глаза в кровавых прожилках, синева на подбородке, щетинистый кадык и все признаки матерого алкоголика. И еще он был одержимым. Мертвецкий запах экзорцист ощутил, еще стоя на площадке и не входя в квартиру. Запах мертвечины и гари, потому что мертвые жгут заключенный в теле фос вита куда быстрее живых. По этой вони, как по путеводной нити Ариадны, он мог бы дойти до нужной комнаты (скорее – берлоги или норы), даже если бы дорогу не показывал грубый санитар.
– Психос некрос… – начал он, и тут-то клиент повернул голову.
Из глаз старого алкаша на экзорциста смотрела сама ночь.
– Мое имя не сохранилось в истории, – сказала ночь на чистейшем русском. – Или, вернее, у меня нет имени. А то, что есть, тебе не поможет. Плохи твои дела, молодой дурачок. Впрочем, я не причиню тебе вреда. Просто передай своему начальнику-выскочке – его время пришло.
* * *А было так. Однажды певец, музыкант и философ Орфей влюбился в дриаду Эвридику. Насчет этого никаких расхождений не возникало, а вот дальше начиналась путаница. Молодые поженились и отправились на прогулку в лесу, но тут за юной дриадой погнался обуянный страстью Аристей. А может, и не погнался, а ей показалось. Как бы то ни было, красавица наступила на змею, и Танатос унес ее в царство смерти на своих черных перепончатых крыльях.