Ехала домой после очередного аврала на работе… Где вы были в четыре утра, благородный адепт?
Я был дома. Я был дома. Я валялся на кровати в грязных ботинках и тяжело дышал во сне. Мне снилось, что я вскидываю руку и останавливаю проезжающий «Порше», что дождевая вода фонтанами бьет из-под колес, забрызгивая мои ботинки, что симпатичная девушка за рулем, девушка в старомодной вязаной шапочке, из-под которой выбиваются каштановые волосы, открывает дверцу и виновато улыбается.
Нет. Это сон. Это не может быть не сном.
– Я жду ответа.
– Заглохни, червь. Сегодня ночью он был со мной.
Оба резко обернулись. У окна, в перекрестье старинных рам, застыла женская фигура – фигура женщины, которую нечасто увидишь днем, в свете солнца.
Розенкранц медленно приоткрыл рот и сполз со стула. Он все сползал, сползал, пока не уткнулся коленями, а потом и лбом в ковер. Только сейчас экзорцист вспомнил, что для большинства – и для этого вот Розенкранца – боги все еще остаются богами.
Женщина протянула руку. Даже если боги для тебя давно уже не боги, а лишь персонажи неуклюжего комикса по мотивам мифов древней Эллады, отказаться от этой руки было невозможно.
* * *Шагнули сразу в ее будуар. Судя по глухому мерному рокоту снизу и со всех сторон, будуар находился прямо в сердце одного из закрытых ночных клубов полиса. Музыка давила на барабанные перепонки, подчиняя себе ритм дыхания и пульс. Ты незаметно повел рукой – не совсем цеховой знак, но иногда эти жесты помогали справиться с наваждением.
В будуаре было темно и удушливо-жарко. Пахло сухими розами, речной водой, гнилью и восточными благовониями."
"На треножнике курился пучок трав. По стенам и по гигантской кровати, накрытой роскошным парчовым покрывалом цвета спекшейся крови, бегали багровые сполохи – то ли отражение клубной иллюминации, то ли специальная подсветка. То ли очередной привет из страны теней, чья близость ощущалась здесь острее, чем даже на сумрачных улицах полиса.
Богиня раскинулась по кровати. Протянула руку, взяла тонкий серебряный мундштук, уместней смотревшийся бы в полупрозрачной руке барышни-поэтессы времен Серебряного века, вставила тонкую папироску. Закурила. По комнате поплыло новое облако приторно-сладкого аромата, вплетаясь в букет наркотических запахов. Ты смотрел на черные волосы, раскинувшиеся по подушке, и думал о другой.
– А ведь за такие мысли в моем божественном присутствии полагалось бы тебя кастрировать, – ухмыльнулась Трехтелая.
Ты уставился на изящные пальцы ее необутых ног, на ноготки в аккуратном бронзовом педикюре.
– Зачем ты прикрыла меня?
Женщина потянулась, как кошка, беззаботно роняя пепел на кровать. Смерть от огня ей, впрочем, не грозила.