В пещере Торатау, где свет изнывает под жестоким южным солнцем, Дима вновь задерживается в постели. Мама его упрекает за каждый час, когда он остается без дела — ребята скоро приедут, и рюкзак ещё не собран. Здесь воздух острый как лезвие, а сознание пытается вернуться из телеги ковчега в мир обычных дел....
Знаю только, что меня Димкой зовут, вот вроде и всё.
– Разума, что ли, лишился? – с сомнением покачал головой мужик. – Ну, на юродивого ты вроде как непохож, видали мы их. Хотя, ежели и правда башку о камни отбил, так всякое с того может быть. Вона, о прошлом годе Архипка в кабаке в ухо получил, так целую седмицу он потом не в себе был, как дурной ходил, всё трясся и ничего не помнил. Ну, истинно дурень дурнем. Опосля-то, он, конечно, отошел, но это уже дохтуру Порфирию Семёновичу спасибо али, может, травнице Ефросинье.
Димка вздохнул и, перекрестившись, достал с шеи свой нательный крестик.
– Гляди-ка, серебряный, – уважительно пробормотал мужик. – Мы то все тут с медными ходим. Можа, ты из купеческого сословия сам али и вообще даже из господ? Я же смотрю, как-то не так, не эдак ты разговариваешь, ну не как весь обычный и простой люд. Вроде и по-нашему, и вроде как отличный у тебя говор.
– Не помню я ничего, – пожал плечами парень. – А год-то сейчас, дядя, какой?
– Оо, – протянул собеседник, – ну и точно оглашенный. Одна тысяча осемьсот второй от Рождества Христова уже.
Азат, пока длилась эта беседа, уже успел завести на паром всех своих лошадей и теперь накрепко их привязывал к массивным боковым перилам из жердей. К берегу подошли ещё двое босых мужиков со связками ивовых корзин и охапками прутьев.
Ошарашенный Димка молча стоял на бревенчатом помосте.
«Одна тысяча восемьсот второй год, одна тысяча восемьсот второй! – тукали в мозгу слова паромщика. – Как же так?! Не может этого быть! – кричало сознание человека из двадцать первого века. – А почему бы и нет? – царапала другая мысль. – Вот тебе и разгадка всех тех странностей, что он тут наблюдал. Никаким розыгрышем это объяснить было попросту невозможно.
