Вдали от шумных городских хлопот, вдоль незапланированных берегов Новой Зеландии кипела тайна. На Тихом океане солнце медленно исчезает за горизонтом, окрашивая облака в рубиново-перламутровый цвет. Над волнами плывет атмосфера древних секретов и недавнего уходящего времени....
Из дома я выскакиваю чуть позже шести, успев-таки опередить волну влажной июльской жары. Снова обхожу окрестные дворы. Пытаюсь пробраться в подвалы, но все они заперты. Обшариваю помойки.
Опрашиваю утренних алкашей, еще не завершивших пятничный загул. Опрашиваю редких прохожих и даже экипаж ППС. Ни пьянчужки, ни дворники, ни таксисты Цезаря не видели. Дети, с которыми я беседую под подозрительными взглядами взрослых, тоже. В голове шумят размышления о Марине и ее умершем ребенке, о последнем билете до Ачинска и скатанных коврах… но жажда найти кота сильнее, и страх потери не дает связно мыслить.
Через три часа жара поглощает микрорайоны и окончательно лишает меня сил. Вспоминаю, что даже не выпила кофе. Возвращаться в квартиру нет никакого желания. Телефон молчит. Там, где неуемные дворники за утро оборвали мои объявления, я уже налепила новые.
Возвращаться не хочется, но меня греет мысль, что дворовые бабки могли заметить беглеца.
Могли, но не заметили… Радио «Лавочка» оставляет без новостей.
Я хочу поплакать, но не позволяю себе.
Жарко. Грустно. Лень готовить. В миске Цезаря по-прежнему засохший корм. Я наспех споласкиваюсь в душе и усаживаюсь за ноутбук. Подаю объявление о пропаже кота (почему, овца, не додумалась сразу?!) на местные форумы и группы соцсетей. Затем пытаюсь работать, но выходит чушь, и я откладываю статьи на понедельник.
День за окном сменяется тревожными предзакатными сумерками. Выбешивающие звуки двора (перекличка воронья и старух, скрип качелей) тускнеют, и я ловлю себя на мысли, что почти научилась абстрагироваться от базарного гвалта на лавке. Вязкий вечер переходит в хрупко-прохладную ночь.
На середине обрываю серию «Великолепного века», допиваю чай и лезу в постель.
Среди ночи меня будит мяуканье.
Просыпаюсь мгновенно, как солдат по тревоге. Сажусь, прислушиваюсь.
Это не на улице. Это в доме.
