В огромной комнате, полной теней и давящим спокойствием, она чувствует себя невольным свидетелем жестоких событий. Каждое слово властного голоса заставляет ее поднимать голову, хотя внутри все горит страхом и неудержимым желанием убежать. Она медленно движется к нему, стараясь казаться спокойной, даже если дрожь во всем теле ей говорит обратное....
Но это и отрезвило его мгновенно, особенно, когда почувствовал, как сжалась Наташа. Оттого и стал говорить сразу и по существу:
— Ната, у нас мало времени. Надо поговорить, — он чуть сжал ее талию, заставляя взглянуть себе в глаза. — Прошу, это важно.
Почувствовав, что-то в его взгляде и голосе, она серьезно кивнула.
— Ответь, почему ты его боишься. Он тебе угрожает?
На эти слова Наташа поникла и слегка качнула головой, непросто ей было говорить об этом.
— Нет, он мне не угрожает.
— Тогда в чем причина?
— Как же сказать ему… Ах, была не была, — подумала женщина, двенадцать лет платившая одиночеством за свою глупость.
— Он… страшный. Он… как кузнечный пресс, как паровой каток, давящий и неизбежный. Но я не боюсь его. Мне он ничего не сделает. Я… — тут она замолчала, словно задохнулась.
Сглотнула, качнула головой снова, словно отрицая что-то. Они уже были не одни, на танполе появились еще пары, даже жених с невестой решили выйти в круг. Ведущий вещал что-то душещипательное и романтическое.
— Я не боюсь за себя.
— Тогда почему ты не уедешь отсюда? Не начнешь жить нормально?
— Ты не поймешь, — она вдруг замкнулась.
— Так объясни! — не выдержал Денис, видя, что она снова отдаляется.
Она как-то жалобно и с сомнением взглянула на него, словно умоляя не заставлять, пощадить. Но он сейчас ни за что не отступился бы. Не будет пощады.
— Я бы могла сказать, что из-за Ники, — начала она. — И это было бы правдой.
Денис знал. Помнил ее слова:
— Я хочу достичь чего-то в жизни. Мне нужно многое, чего ты никогда не сможешь дать. И потом… прости, но я не люблю тебя.
Хоть и давно было, а ранили эти слова по-прежнему. Но в глазах Наташи сейчас было сожаление и осознание прошлых ошибок. Отрешаясь от той боли, Дэн прокашлялся и спросил, стараясь, чтобы его слова звучали нейтрально:
— С тех пор что-нибудь изменилось? Или, все осталось по-прежнему?
И как ему отвечать, когда он так лезет в душу… Соврать, ради дурацкой гордости, или признаться… А признаться трудно, стыдно.
— Я… — она как-то странно шевельнула бровями, уставившись ему куда-то в шею, и вздохнула. — Я ведь соврала тебе тогда, Дениска.
У него аж руки сжались и глаза зажмурились.
