В мире безграничного могущества Люцифера, воля человеческая теряет свой звездный сияние. Каждое действие теперь цепляется за тонкую ленточку желаний и влечений — того, что достойно вознаграждения. В этом зале диких мгновений и безумных размышлений Люцифер задает вопрос: "Зачем ты это сделал?", не обращая внимания на ужасающий тон громкого голоса, который мог бы пугать обычного человека....
Не то, чтоб он не знал, как больше всего нравится ей, просто хотелось все делать вдвоем. Ласкать его, теперь себя, любить друг друга.
Нестерпимо хотелось зацеловать его всего. От макушки до кончиков пальцев. Так, чтоб не было и сантиметра свободного от касаний и поцелуев. Хотелось так сильно, что сдержаться Альма не смогла бы. Просто выцеловывала кожу, создавая одной ей известный узор. Узор-оберег. Узор-печать. Узор-доказательство их принадлежности друг другу."
"— Ты у меня сумасшедшая, — когда поцелуи спустились до тех самых бедренных косточек, которые Альма еще недавно с такой любовью ласкала руками, Ринар не выдержал, рывком сел, заключил голое, горячее, мягкой, нежное тело в ловушки из рук и ног, притянул к себе за подбородок, шепнул в самый губы.
— Любишь, — справившись с осточертевшей уже тканью, которая по-прежнему разделяла их, Альма выгнулась, принимая в себя такое долгожданное тепло. Его тепло.
— Безумно люблю сумасшедшую, — Альме казалось, что он любит ее всю ночь, а потом целый день и еще одну ночь.
Так, как раньше от его прикосновений трепетал узор на пальце, теперь трепетало все тело и еще немножечко душа. Сначала немножечко, а потом вдруг ожили струны, которых, Альме казалось, она давно лишилась. Она ведь отдала большую часть души. Так почему так тепло там, где уже ничего нет? Разве может трепетать пустота? Разве может разрывать от всепоглощающей любви оставшийся ей жалкий кусочек?
Ей казалось, что она больше не способна чувствовать так, как это было раньше, что весь спектр человеческих эмоций больше недоступен, а оказалось, что с ним она может все.
— У тебя глаза светятся, Душа, — Альма вынырнула из блаженного забытья, чувствуя, что он все так же целиком с ней, смотрит прямо на нее, и у нее тоже глаза открыты. — Фиалковым.
Он так этого хотел. Так хотел, чтоб она была целиком и полностью его, что у нее получилось.
— Люблю тебя. — Вряд ли еще когда-то получится сказать это, ощущая собственную любовь так ярко. Вряд ли еще когда-то она почувствует себя настолько наполненной его любовью, потому так важно было не упустить момент. Она успела, а потом закрыла глаза, чувствуя, как все вновь возвращается на круги своя.
