Спартак Никонов — уважаемый авторитет московского криминального мира, контролирующий прибыльный подмосковный рынок. Но его положение на вершине иерархии кажется неустойчивым. Перед ним встанут испытания, которые проверят его власть, честь и верность воровским законам.
– Ты пойми, сынок, дело очень серьезное, – изображая отцовское сочувствие, уныло вздохнул он. – На сотрудника милиции покушался, человека в изоляторе убил. Это высшая мера наказания, это смерть...
– У нас мораторий на смертную казнь, – кисло посмотрел на него Спартак.
Неделя прошла после разговора с начальником изолятора, он уже думал, что дело Берестова спустили на тормозах. Но нет, игра в его ворота продолжалась, и тут главное – не пропустить мяч.
– Сегодня мораторий, а завтра, глядишь, размораторий... А если мораторий так и останется, до конца дней своих сидеть будешь. И не здесь, а в спецколонии на Огненном; там не жизнь, там кошмар. И смерть – как спасение...
– Не трогал я Пятака.
– Но есть свидетель, и он готов дать показания.
– Когда даст эти показания, тогда и поговорим.
– Даст. Если я очень этого захочу. Но зачем человеку жизнь ломать? Его же и убить могут...
– Могут.
– Зачем тебе еще один грех на душу брать?
– Я-то здесь при чем?
– При том, что все от тебя зависит. Признаешься в убийстве Берестова, и дело с концом.
– А если не в чем признаваться?"
"– Ты не признаешься, судья тебя признает. А это – вышка. Но если добровольно признаешься, смягчишь себе приговор. Берестов за мокрое дело сидел, он тот еще выродок. Первый раз за грабеж сел, потом за разбой, и сейчас то же самое. Человек пять на нем трупов. Ты, можно сказать, благое дело для общества сделал, судья это оценит...
– Верю, охотно верю. Но не убивал я Пятака. Он сам.
– И кто тебе поверит?
– Поживем – увидим.
– Зря, Никонов. Зря ты упрямишься. Если боишься, что кто-нибудь спросит за Берестова, так некому за него заступиться. Не жалует его братва. Я говорю за серьезных людей...
– А я говорю, что ничего не боюсь. И Берестова не убивал.
– Ну да, ты же у нас в авторитете, за камерой смотришь.
– Смотрю. А что?
– Говорят, порядок у тебя. Людей в обиду не даешь, беззаконие пресекаешь.
– Беззаконие? Мне ваш закон до лампочки. У меня свой закон.
– Какой закон? Воровской? А разве ты в законе?
– Я в тюрьме. И живу по закону тюрьмы. А на воле я по понятиям жил. И сейчас по понятиям. Справедливость должна быть. И порядок.
– Убеждения должны быть воровские. Здесь еще ладно, а что будет, когда на зону попадешь? Там ведь работать надо, план выполнять. А если работать будешь, уже не по закону.
– Когда на зону попаду, тогда и видно будет, – отрезал Спартак.
– Может, на зону, а может, в спецколонию...
– Все может быть.
