Автор
В глубокой улице под мрачными фонарями мерцают зловещие, а на лифте двери жарко раздвигаются для криков и стонов. Кира ощупывает плотное лезвие рота Артура — его язык играет, как будто пьёт молоко из соски младенца. В воздухе неприятный аромат желания, когда Арут низвергается ниже, целуя шею и подмышки....
Боль заполняет меня целиком. Мешает дышать, сдавливает горло. Сердце словно сжимают стальными тисками.
– Понятия не имею, – ровно говорит Артур.
– Артуууур! – тянет Ксюша из-за двери, – тут кто-то хавчик уронил.
Это мой пирог. Я так старалась, когда готовила! Вложила всю душу. Как же больно! Слезы рвутся наружу. Но я не заплачу. Не при нём. Жестокий.
– Выкинь, пока крысы не завелись, – бросает Фоновой.
– Это моё, – шепчу.
– А почему на полу?
Я не верю! Он такой равнодушный, словно то, что произошло, совершенно нормально.
– Эй, серость! Возьми свой торт или что там. Пока не растащили по офису! – ржёт Ксюша.
– Ксень. Не говори с ней так, – Артур как ни в чем ни бывало, залезает в свой минибар и достает бутылку виски, – в конце концов, она помощница Раенского.
Словно привидение, я иду к двери и поднимаю коробку. Ну вот, весь пирог испортился. Теперь только выкинуть. Улыбаюсь. Истерически, искусственно, словно кукла. Ну а кто я?
– За что? – задаю последний вопрос.
Он, словно лев, подходит ко мне. Но теперь я отшатываюсь. Фоновой цепляет мой подбородок и жестко поднимает лицо. Заставляет смотреть на него.
– За твоё «люблю». Свободна, Кира.
Чувствую себя брошенным щенком. Хочу гордо вскинуть подбородок и уйти, хлопнув дверью. Но не могу. Мне безумно больно. А близость и такой приятный запах любимого мужчины превращает меня в тряпку.
– Объясни, пожалуйста, – еле держусь, чтобы не разреветься.
– Что именно? – он издевательски выгибает темную густую бровь, – мы с тобой договаривались, Кира.
– Была… – лепечу.
– Да. А что я услышал в субботу? Что ты меня любишь? Мне это не нужно. И я четко дал тебе это понять. Я уже нажрался этой хуйни в браке полной ложкой.
– Но…
– Что? У нас было бы всё по-другому? – он жестоко улыбается.
Да! Было бы! Но я молчу, лишь кусаю губы. Жалкая.
– Вот именно. Ты бы засела дома и начала меня пилить.
Каждое слово бьет хлеще пощечины. Но я терплю. Хотя хочу броситься на этого огромного мужчину и колотить руками по его груди, пока там не забьется сердце. Не верю!
– Хочешь верного мужа, детей полный дом. Так? Я не создан для семьи. Мы трахались, Кира. И прекрасно трахались, пока ты всё не испортила.
– Я? – восклицаю, – это я виновата?!
– А кто? – он щурится.
