Зарычав, он вытягивает ко мне обе руки, желая, должно быть, стиснуть в смертельных объятиях.
Меня, впрочем, подобные нежности не интересуют, поэтому я бросаюсь ему навстречу, подныривая под его щупалцы. Я случайно толкаю Лиду, она оступается и падает, а я оказываюсь за спиной у этого неповоротливого гоблина.
Он медленно, как дирижабль или, скорее, как пышная перекаченная тётка на концертах AC/DC, начинает поворачиваться ко мне. Но я не даю ему опомниться и вскочив на спину, как ведьма на загривок Хомы Брута, обнимаю за шею.
Собственно, никакие это не объятия. Я провожу удушение. И мне приходится ждать целых двадцать секунд, прежде чем его конечности обмякнут и сам он погрузится в глубокий сон. Он начинает заваливаться и главное здесь не оказаться под ним, как под павшей в бою лошадью.
Он заваливается, перекрыв входную дверь, и мне приходится перекатывать его на бок, чтобы дверь закрылась.
— Лидка! — хриплю я, — помогай, нефиг валяться.
Она поднимается и подскакивает ко мне и вдвоём мы кое-как переворачиваем эту жирную тушу. Я подбираю разбросанную обувь и пистолет, и дверь наконец-то закрывается.
— Ты что с ним сделал? — со страхом спрашивает она.
— Загипнотизировал. Проснётся и станет пай-мальчиком. Не переживай, он всего лишь спит. Не слышишь что ли как дышит? Он всегда так, кстати?
— А я-то откуда знаю, — зло бросает она.
— Ну, мало ли, — пожимаю я плечами и аккуратно ставлю её сапоги на полочку.
Пистолет я заворачиваю в тряпицу и запихиваю к себе в карман.
— Эй! Ты чего творишь! Куда оружие!!! Положи обратно!
— Куда обратно? — уточняю я. — На лестничную площадку? Так, пойдём-ка со мной на кухню. Чаю выпьем.
— Егор, это не шутка! Верни оружие! Ты знаешь, что за это сесть можно? И хорошо так сесть!
— Знаю, Лид, больше твоего знаю. Веришь?
— Не веришь. Ну и ладно. Ты мне скажи, тебе отношения с этим боровом нравятся? Удовлетворяют тебя?
— Да пошёл ты! Ты чего припёрся? Я тебе говорила, чтобы не приходил?
— Ну конечно, что я, тут такие джентльмены ходят, благородные принцы. Высокие отношения и искренние, хоть и немного полигамные.
Мы заходим на кухню и в свете розового плюшевого абажура я замечаю у неё синяк под глазом. Вот же урод.
— Это он? — спрашиваю я, приподнимая её лицо за подбородок.
Она резко отворачивается, подходит к столу, садится на табуретку и подперев лоб рукой, начинает плакать. Запрещённый приём… На столе стоит полупустая бутылка «Русской» и стакан. Рядом чёрный хлеб и открытая банка кильки в томате.