В глубоком саванна-луночном рассвете, девушка ошеломленно уставилась на мужчины в его соблазнительной позе перед зеркалом. Его тело блестит от водяных брызг, выделяясь под аккомпанемент ритма воды и смеха вокруг. Он вызывающе приглашает ближе, а она не может скрыть своего вожделения....
Яна неслась по коридору, быстрее на улицу, глотнуть свежего воздуха, избавится от Виктора и его компании. Кто бы мог подумать, десять лет она была рядом с ним, ложилась в пастель, занималась сексом, а сейчас воротит от него.
На глазах навернулись слезы от мерзости и обиды, ноги еле как несли на парковку, уже ничего и никого не хотелось. Но машина возникла на ее пути, огромный, черный Мерседес, за главным корпусом на парковке у университетского парка.
– Кто тебя обидел? – был первый вопрос от Максима.
– Никто.
– Я вижу, что куколку кто-то обидел. Кому оторвать яйца?
Макс заталкивает Яну на заднее сидение, садится рядом, разворачивая за подбородок ее лицо в свою сторону.
– Ты знаешь, я не был таким озабоченным, пока не встретил тебя. Думал эти дни, ну баба, каких много вокруг, иди и возьми, но не хочу брать других. Сам от себя в шоке, Грек, и зациклился на одной аппетитной малышке. Даже и не думал сунуть свой член куда-то еще, кроме твоего сахарного ротика или других сладких дырочек.
Яна опять, как завороженная, смотрела на мужчину. Его слова, как легкие разряды электрического тока, покалывали тело, раздражая и разжигая чувственность и желание.
– Мы не поедем ко мне.
– Почему? – только и смогла спросить Яна, слегка приоткрыв ротик.
– Потому что мы просто не доедем, малышка. Иди, посмотри, кто по тебе скучал. И сними эту развратную блузку училки, иначе я ее разорву.
Яна начинает расстёгивать пуговки, грудь колышется, приятно ноет. В это время Максим сам снимает свою рубашку, высвобождает налитый член из брюк, спуская их до самого пола, широко разводит колени.
– Давай, куколка, снимай все, хочу видеть тебя.
Девушка медленно снимает бюстгальтер, сжимает грудь, возится с узкой юбкой, под которой только черные чулки и тонике кружево трусиков.
– Твою же мать, дай, я сам их сниму. Иди ближе.
Яна встает коленями на сидение, но в полный рост встать не получается, наклоняется вперед, грудь упирается в лицо Макса, находит его губы, получает долгожданные поцелуи и ласки.
– Узкая, такая мокрая, скользкая, голодная девочка. Иди ко мне, я сам уже весь мокрый.
Яна садится сверху, это уже так привычно, быть верхом на этом мужчине, оседлав, как дикого жеребца. Быть совершенно обнажённой и такой оголодавшей по нему за эти дни.
