В зеркальной атмосфере страха и напряжения, главная героиня ощущает холодный взгляд мужа, когда он раскрывает ей свою тайну. Паника заставляет ее отступать по стене, словно убегая от смертельного удара, пока сердце не замерло в страхе и диком желании убежать.
— Иди сюда и потрудись мне объяснить, что за наследники!
Сглатываю и делаю шаг вперед, зная, что неизбежное не отсрочить. Оглядываюсь по сторонам, но, кроме матери и отца, никого не замечаю, отчего мне становится еще страшнее и тревожнее.
— Где Давид? — спрашиваю и тут же ругаю себя за непроизвольно вылетевший вопрос.
Но именно сейчас желаю, чтобы он оказался здесь и сам объяснился с моим разъяренным отцом.
— Это я у тебя должен спрашивать, — цедит он сквозь зубы.
— Лев, присядь, тебе нельзя нервничать, да и не стоит при детях ругаться, — суетится в тревоге вокруг него мама, пытаясь усадить в кресло и протягивая при этом стакан воды.
— Уймись, Степанида! — холодным тоном осаждает ее отец, но делает глоток.
Промакивает горло, скалит зубы и снова нападает на меня.
— Я спрашиваю один раз, Ева, и не потерплю уловок и отговорок: это правда, что дети от Давида?! — требует ответа отец, как только предусмотрительная Глафира забирает мальчишек из гостиной.
Провожаю ее благодарным взглядом и поворачиваюсь к отцу, вынужденная ответить утвердительно.
— Да, — говорю тихим тоном, чувствуя, как слабеют и безвольно повисают плетьми руки.
Тяжесть сегодняшнего дня и множество событий давят грузом на плечи, внутри меня образуется пустота.
— Как это произошло? — продолжает отец допрос.
Я молчу, а что должна сказать? Что это был обычный курортный роман со стороны Давида? Или что я, как безвольная дурочка, влюбилась в человека, о котором ровным счетом ничего не знала?
— Дети зачаты до его брака с Миланой, я не дурак и умею считать, — отдающий морозом тон отца проходится ножом по моим раскаленным нервам.
— Он не знал, — говорю, не поднимая от пола взгляда.
Нет никаких сил смотреть на родителей, самой бы не упасть в обморок от переизбытка отрицательных эмоций за день.
— В смысле? — цедит он. — Чего молчишь? Мне что, клещами из тебя слова вытягивать?
Вздрагиваю от его рыка.
— Давид… он… — сглатываю, облизываю нижнюю губу. — Он думал, что… я сделала аборт…
Голос мой к концу становится тише, почти ничего не слышно, если целенаправленно не прислушиваться.
— Он настоял на аборте, так что… — пытаюсь словно оправдаться перед молчащим отцом, эта тишина пугает, отчего я и вовсе начинаю лепетать, будто ребенок. — А я ведь хотела… родила… а он…
Мой голос пугает меня.
