— значит, ему было тридцать, когда Амаранта пришла к власти. — Возможно, другие могут назвать меня неопытным или глупцом, но я видел эти зверства не понаслышке и знаю множество низших фейри, которые страдали лишь из-за того, что родились по другую сторону власти. Даже в пределах моих собственных владений, рамки традиций заставляют меня соблюдать правила моих предшественников: во время работы низших фейри не должно быть ни слышно, ни видно. Однажды я бы хотел увидеть Прифиан, в котором у них будет право голоса, как в моем дворе, так и за его пределами.
Я изучала его в поисках какого-либо обмана, хитрости. Но ничего не нашла.
Украсть у него — и я украду у него. Но что, если вместо этого я бы попросила? Дал ли бы он ее мне, или же традиции его предков пустили корни слишком глубоко?
— Скажи мне, что означает этот взгляд, — сказал Тарквин, кладя мускулистые руки на золотую скатерть.
— Я думаю о том, что вас было бы легко полюбить. И еще легче назвать моим другом, — сказала я прямо.
Он улыбнулся мне — широко и без сдержанности.
— Я не против любого варианта.
Легко — очень легко влюбиться в такого доброго, серьезного мужчину.
Но я бросила взгляд на Крессиду, которая сейчас практически сидела на коленях Рисанда. А Рисанд улыбался как кот, одним пальцем выводя круги на тыльной стороне ее ладони, в то время как она кусала губу и сияла. Я встретилась взглядом с Тарквином, мои брови поползли вверх в немом вопросе.
Он состроил гримасу и покачал головой.
Я надеялась, что они пойдут в ее комнату.
Потому что если я должна буду слушать, как Рис ублажает ее… Я не позволила себе закончить эту мысль.
— Прошло много лет с тех пор, как я видел ее вот такой, — размышлял вслух Тарквин.
Мои щеки обдало жаром — стыд. За что мне должно быть стыдно? За желание задушить ее без веской на то причины? Рисанд дразнил и насмехался надо мною, но он никогда не… соблазнял меня такими долгими внимательными взглядами, полуулыбками, которые были чистым иллирийским высокомерием.
Я подумала, что однажды мне уже был дарован этот дар, и я истратила его, боролась за него и потеряла его. И я решила, что за все, что Рисанд сделал и чем пожертвовал… Он заслужил это так же, как и Крессида.
Даже если… Даже если на какой-то миг я хотела этого.
Я хотела почувствовать это снова.
И… Я была одинокой.
Я осознала, что была одинокой уже очень и очень давно.
Рис наклонился, чтобы услышать то, что говорила Крессида, ее губы касались его уха, ее рука переплелась с его.
И это не было печалью или отчаянием, или ужасом, что ударило по мне, это было… Несчастье. Такое мрачное, острое несчастье, что я поднялась на ноги.