Под удивительной властью зелья я ощутил себя пятнадцатилетним садовником А-Феем — одиноким китайским пареньком на палубе корабля Ост-Индской компании, рассекающего океанские волны на пути в Англию."
"Мой груз, растения в ящиках, мне дороже жизни: днем я их поливаю, ночью сплю рядом с ними; в зной сооружаю навесы из своей одежонки, в шторм прикрываю собственным телом. Матросы не упускают случая напакостить мне. Команда состоит из ласкаров и англичан, готовых вцепиться друг другу в глотку, объединяет их только ненависть ко мне, для них я ничем не лучше обезьяны.
Мы пересекаем экватор, и я покоряюсь их обряду, состоящему из пьянки и мазанья сажей, но меня вдруг связывают и валят на палубу. Я слышу скребущий звук — матросы тупым ножом пилят мою косицу. Пытаюсь вырваться, но понимаю, что будет только хуже. Я лежу неподвижно, запоминаю всех извергов и строю план мести. В ночную полувахту, когда все клюют носом, я забираюсь на мачту и подрезаю перты[58]. Через два дня во время шторма канат рвется, и здоровяк-марсовой, вожак корабельной банды, исчезает в море…
В сады Кью я доставляю небывалое число китайских растений, мною собранных для Керра, который о том, где их найти, знает не больше того, где раздобыть опий, и потому в обоих случаях полагается на меня.
Но успех коллекции приписан ему, а я — всего лишь обезьяна, ее доставившая.
Я молчу, я почти превратился в немого, уже и не вспомнить, когда я мог свободно изъясниться на родном языке. Десятник, в доме которого я живу, каждодневно лупит своих детей, я тоже не избегаю порки; кормят гадким варевом, я постоянно голоден.
На мой взгляд, Кью вовсе не сад, а неухоженные дебри. Однажды я нарочно учиняю погром в оранжерее, желая быть застигнутым. Меня переселяют к священнику, которого я ненавижу еще больше садовников; одним вечером, когда он осоловел от бренди, я сбегаю, поживившись содержимым его кошелька. Я шагаю к Гринвичу, ведомый огнями ярмарочной площади, где впервые за долгое время могу затеряться в толпе.
Под навесом пляшут люди, я незаметно к ним присоединяюсь, меня втягивают в танец. Народ здесь знакомый: тачечники, лоточники, зеленщики, цыгане. Мое появление их ничуть не удивляет, на рассвете мы вместе перебираемся на другой берег Темзы, и я как будто попадаю из Хонама в Гуанчжоу. В трущобах Восточного Лондона все привычно: скопище лачуг, их босоногие обитатели, тележки, навозные кучи на мостовых, запах жареных каштанов, богачи в портшезах, удирающие щипачи.
