Затем последовал еще один обряд с благовониями, подношениями и сжиганием бумаги.
— Опять пуджа? — спросила Полетт, но спутник ее почему-то медлил с ответом. Она уже начала раскаиваться в своем любопытстве, и тут Бабурао вдруг сказал:
— Да, но не такая, как перед отплытием. Иная.
— Какая же?
— Поминание моего дада-бхай, старшего брата, который здесь сгинул… Случилось это давно, но я, оказавшись в этих местах, всегда тут останавливаюсь.
Старший брат, рассказал Бабурао, тоже плавал на «Кисмате», унаследовав занятие отца и деда.
Но однажды кто-то ему сказал: «Ты парень крепкий, шел бы в гребцы „резвого краба“. Заработаешь несравнимо больше, чем извозом и ловлей рыбы». Удержать его не вышло, он подрядился гребцом. Работа была тяжелая, однако за каждую ездку брат получал премиальные в виде шматка опия, который мог продать и выручить деньги. Но, совсем юнец, он частенько сам выкуривал свою премию. Вскоре он работал только за опий, без которого уже не мог обойтись. За несколько лет брат так ослаб телом и умом, что больше не мог служить ни гребцом, ни кем другим.
Превратился в тень самого себя и целыми днями лежал на баке «Кисмата». Однажды, когда джонка бросила якорь вот в этом месте, он перевалился через борт, и больше его не видели.
— В то время я, чхота-бхай, младший из четырех братьев, был совсем маленьким. Отец решил, что для меня будет лучше уехать, и нашел мне место слуги на манильском судне. Он понимал, что иначе я тоже стану опийным пристрастником, как мои братья.
— Значит, это случилось не с одним братом?
— Нет, два других пошли той же дорожкой.
Они видели, что произошло со старшим, но не совладали с собой — возжелав денег, стали гребцами «резвых крабов». Одного брата нашли возле Вампоа, его обезглавленное тело плыло по протоке. До сих пор неизвестно, кто и за что его убил, но ясно, что это было связано с «черной грязью». Второй брат прожил дольше, успел жениться и народить детей. Но он тоже курил опий и умер в двадцать с небольшим. После этого отец решил продать джонку — мол, опий превратил реку в ядовитый поток.
Весть о его решении застала меня в Калькутте. Но я не мог допустить продажи «Кисмата», ведь я вырос на этой лодке. Я любил эти воды и подумал, что пора сюда вернуться.
— Не жалеете? — спросила Полетт.
— Сказать по правде, даже не знаю. Смотрю вокруг и все больше тревожусь. За сыновей и внуков. Как им жить, не задохнувшись в ядовитом дыму? — Бабурао помолчал и взял ее за плечо: — Идемте, я вам кое-что покажу.
