В лагере Южной Дунайской армии, где воздух напряжен и духи висят на волоске, начальник появился в своей бесформенной обстановке. Семён снимает ружьё и протягивает интендантскому унтеру, тот же вскидывает удивленный взгляд — не нашего производства оружие, оказывается.
А вот седьмая колонна с нашей лучшей лёгкой пехотой и казаками совершает дальний обход правого фланга неприятеля вдоль всего болотистого берега Вислы, овладевает тамошним фортом и батареями, и потом движется далее к мосту, отрезая тем самым подход неприятельским подкреплениям из Варшавы. Перед этим на восточные валы совершают дерзкие атаки многочисленные наши конные партии, дабы не дать полякам собраться воедино, а напротив, раздёргать их силы по всей линии обороны. У неприятеля, как донесла разведка бригадира Егорова, нарыто много волчьих ям с острыми кольями и прочих всяких преград.
В лагере шло шевеление. Так всегда бывает перед началом большого дела. В разные стороны скакали казачьи дозоры. Со стороны Минска один за другим подъезжали обозы с войсковым имуществом. Ротные каптенармусы получали свинец, порох и стопки плотной бумаги. Солдаты ночами отливали пули и крутили патроны. Вслед за полковой подтянулась и осадная артиллерия.
В начале октября долетела весть — спешивший на соединение к Суворову корпус генерала Ферзена разбил под Мацеёвицами войска главнокомандующего всеми польскими силами Тадеуша Костюшко.
— Ну всё, сейчас точно стушуются ляхи, — полируя шомполом с ветошью ружейный ствол, уверял артельных Лошкарёв. — А чего, мы вона цельный корпус тут вырезали, ребятки Ферзена недавно второй кончали, ещё и у Вильно Репнинские им хорошо наподдали. Вот увидите, братцы, пардону ляхи скоро запросят.
