Автор
В темном особняке жестокий папашка угрожает дочери Алексея, но она решительно против соглашения. Малышка стойко сопротивляется давлению семьи на фоне атмосферы тьмы и безвыходности ситуации, ощущая себя единственной надеждой на свет.
Что вообще происходит? У меня на лбу написано “осторожно злой босс”, что ли?
Широкий отельный коридор встретил тишиной. Шума и погрома не было слышно – это обнадеживало. Может, я ошибся и Ника пошла не к Ветровой? Сильно вряд ли.
Приближаясь к номеру, я зачем-то мимоходом провел пятерней по волосам, поправляя прическу, да тут же сам над собой и посмеялся. Идиот! От того, чтобы застегнуть пиджак и нацепить галстук, удержался. Уже хорошо. Может быть, еще с букетом надо было притащиться, Нагорный?
У номера с табличкой “шестьсот пять” я притормозил и прислушался.
Ну, точно, эта непоседливая шпана здесь и что-то без умолку лопочет на своем детском картавом языке. Ох, Доминика! Ремень по тебе плачет и строгий отец.
В первое мгновение было желание влететь и с ходу наругать, но потом любопытство взяло верх, и я не стал вваливаться в номер и распугивать девчонок. Пошел чуть вперед по коридору и услышал:
– А еще бабуля сказала, сто купит мне новый скейтболд.
Интересно, когда это она успела пообщаться с бабулей? Или мать только меня игнорирует последние сутки?
– Скейтборд – это хорошо, – долетел до моего слуха голосок Ветровой.
– А ты умеешь кататься на скейтболде?
– Нет, но я умею кататься на велосипеде.
– А ты меня научишь?
– Посмотрим, Ника, – вздохнула Анфиса.
– А почему ты на все мои воплосы отвечаешь “посмотлим”?
Я усмехнулся: маленькая проныра!
– Потому что они у тебя немного… сложные.
– Лазве?
– Угу.
– Хм-м-м...
Весь воинственный настрой как ветром сдуло. На губы приклеилась ухмылка, а в голове красным визжащим сигналом затрубило предупреждение об опасности. Сближение Граф и моей дочери точно ничего хорошего мне не принесет, а только добавит проблем. Но игнорировать тот факт, что мне нравится, как дочь ведет себя в обществе Фисы, тяжело.
Я сделал еще пару шагов по направлению к просторной спальне, откуда и доносились голоса дочери и ее “жертвы”.
Ника топталась около опасно шатающейся стремянки и смотрела снизу вверх на Анфису, которая в этот момент, балансируя на цыпочках, стояла на той самой лестнице и усердно тянулась к гардине. В руках плотные тяжелые шторы, а стройные ножки трясутся от ненадежной под ними опоры.
Одно неловкое движение хрупкой Ветровой, и мое сердце прихватило.
