Ржевский все-таки уехал тогда, принес лопату, что-то пробормотал и отчалил. Тимофею была дана команда отвезти Ирину домой, та не возражала и больше, спасибо ей на этом, не высказывала своего мнения.
А Орешкина устроила скандал, при котором я почувствовал себя глубоко женатым мужчиной в тот момент, когда жена отчитывает меня за какую-то херню, но, по ее мнению, очень важную, а я такой придумываю на ходу отмазки.
— Я пойду сама, вот выйду и пойду ловить попутку. Нет, я вызову такси, если ты мне скажешь адрес.
— Орешкина, что вообще с тобой такое? Какая муха тебя укусила? То все нормально, то ты вот так на ровном месте наезжаешь и в сотый раз хочешь уйти?
— Потому что мне надо в город, надо найти жилье, надо устроиться, надо, в конце концов, принять нормальную ванну и вымыть волосы. Я должна решать свои проблемы сама, а не полагаться на незнакомых мужчин.
— Самостоятельность — это похвально, а незнакомый мужчина — это я? До такой степени незнакомый, что мой член ты ночью так красиво брала в свой ротик, глотая сперму? Это тот незнакомый мужик, который изучил на вкус каждый участок твоего тела, на языке которого ты билась в экстазе? Мне перечислять дальше?
— А то что, Орешкина? Уйдешь в кроссовках по сугробам?
Схватил тогда на руки, сопротивлялась, шипела как дикая кошка, начал целовать лицо, глаза, губы, укусила еще, сучка маленькая. Сижу, улыбаюсь, трогаю губу.
— Ты все сказала? — вернулся от воспоминаний к нашему телефонному разговору.
— Нет, — сопит в трубку.
— Открой форточку и поори в нее, скоро приеду, будешь только стонать и кричать мое имя.
— Роман Александрович, вы маньяк. У меня вся шея в засосах, как я пойду на работу?
— Значит, не пойдешь.
Отключился от греха подальше, откинулся в кресле, к черту отчеты, и Степанова к черту. Это воскресенье было лучшим в моей жизни. Баню все-таки растопил, Дашка визжала как ненормальная, кричала, что в первый раз в русской бане, и ей страшно. А потом лежала на полке, все такая голенькая, ладненькая, сосочки торчат, кожа покрылась испариной, красивая до безумия. До моего безумия.
Целовал ее медленно, чувствуя даже в парной ее сладкий аромат, кожа бархатная, под моими губами покрывается мурашками. Не просто сексом занимался — любил ее тогда, медленно, глубоко, совсем без защиты, выбивая стоны и крики. А она просила еще и еще, сводя взрослого мужика с ума, трогая пальчиками, скользила губами по моей шее.
В город вернулись поздно вечером, спала всю дорогу, почти внес в свою квартиру.
