Шагнув навстречу, я произнес:
— Робеете, Лилия Николаевна? Значит, как смотреть на меня со сцены, дерзость вам позволила, а как подойти, то испугались.
Она вскинула ресницы и приоткрыла рот от изумления.
— Я… Вы не так поняли…
— Конечно, — схватив упрямую за руку, повернул нас к фотографу. — Я понял именно так, как вы задумали это в своей голове.
— Простите, я забыла текст на сцене. Не хотела вас смущать.
— Улыбочку! — вмешался фотограф в наш острый разговор. — Какие-то вы напряженные…
— Делай уже! — приказал строго.
Она выпрямилась и посмотрела в камеру.
Наведя объектив, фотограф щёлкнул затвором пару раз, а затем блаженно поинтересовался:
— Нет! — категорично отозвался я.
Вымученно кивнув, он быстро ретировался с поля моего цепкого зрения.
— Как прекрасно, но зачем мне эта информация? — раздраженным тоном задал я вопрос. — Что у вас в голове? Месть? — она вздрогнула, а я удовлетворённо хмыкнул. — Я не потерплю этого. Приведите мысли в порядок и не доставляйте мне сложностей.
Что-то вертелось на её языке, наверно, гневный, с привкусом досады, монолог, но студентка продолжала смотреть на меня и кусать нижнюю губу.
Шуршание слева нас отвлекло. Приблизилась Виктория и, натянув обаятельную улыбку, сообщила:
— Я готова ехать, Марат Ильясович.
Она всегда могла подобрать хорошие формулировки, даже когда я был суров, девушка не выказывала претензий. И вот сейчас, она ждала меня у входа терпеливо, а напоминая о времени, ничем не выдала мою задержку.
Это мне понравилось в Виктории изначально. Она предельно ясно осознавала, что нужно делать, чтобы построить карьеру. Несмотря на её молодость, Виктория мыслила холодной головой. Как и я.
Вернув ей улыбку, я кивнул.
— До завтра, Лилия Николаевна, — обернувшись, сказал девчонке.
Замешательство, отразившееся на её лице, было куда слабее, чем боль, которая мерцала в глазах студентки.
— Надо продолжить веселье! — объявил Тимофей ребятам, когда мы вышли из университета. — И я не про чай с преподами, шутники. Давайте завалимся в клуб?
Многие поддержали идею и стали решать, куда поехать.
— Тим, — я сжала его ладонь, — не уверена, что хочу в клуб.
Парень остановился и по-свойски притянул меня за талию. Я обняла его за грудь, подняв голову вверх. Глаза Тимофея были серые, как хмурое небо в октябре. Однако сам он никогда не был грустным. В нём таилась искра и легкость, Тима не волновали трудности, поэтому я редко видела его лицо, искаженное беспокойством. Он был моим якорем в огромном и бушующем океане.
