Генерал вызвал машину и сказал, что вернется через два часа.
Краска ударила Башкирцеву в лицо.
— Встать! — заорал он. — Смирно!
Удивленный референт, немного помешкав, встал.
— Вы кто по званию? — спросил полковник, хотя и сам прекрасно знал ответ.
— Майор, — ответил референт, которому не было и тридцати: в теплой генеральской подмышке карьера делалась быстро.
Молодой человек с безукоризненным пробором развел руками, как бы говоря: «Ну? И что дальше?»
— Стоять смирно, когда с тобой разговаривает старший по званию! — не унимался Башкирцев.
Он понимал, что референт ни в чем не виноват, но мгновенная и бессильная злоба требовала немедленного выхода.
— Мне нужен Чернов! Не позднее, чем через пять минут!
Референт пожал плечами.
— Да где я вам его найду?
Это окончательно вывело полковника из себя. Одним молниеносным скачком он оказался рядом с референтом и нанес ему сокрушительный правый хук (левая рука по-прежнему прижимала папку к бедру). Референт перелетел через стол, по пути сметая телефонные аппараты, принтер и жидкокристаллический монитор, и упал на красный ковер. Башкирцев не удержался от соблазна и что было сил пнул в оттопыренный зад, торчавший из-под задравшихся фалд дорогого пиджака.
— Да хоть раком ползи, гнида, а своего малахольного генерала найди! — процедил он сквозь зубы.
Затем Башкирцев выпрямился, поправил галстук и через силу улыбнулся.
— Пять минут, — сказал он. — Время пошло. Я с докладом — к председателю.
Развернулся и двинулся дальше по коридору.
В вагон метро, двигавшийся по наружному радиусу Кольцевой линии, от «Курской» до «Комсомольской», въехал калека на инвалидной коляске. Все как положено: чистый выглаженный камуфляж, в вырезе — тельняшка в голубую полоску, выбрит и причесан.
— Уважаемые пассажиры! — начал он хриплым голосом.
Все знали, что будет дальше. Он начнет бить на жалость, и люди, у которых в кармане до зарплаты осталось, быть может, меньше, чем он собирает за день, станут кидать в коробочку звонкие монеты, и калека будет их сдержанно благодарить.
Банальный маскарад давно уже никого не мог обмануть. Люди прекрасно понимали, что калека — никакой не «афганец» и не «чеченец», а обычный житель Подольского интерната для инвалидов, наряженный хозяевами в военную форму, но тем не менее движимые чувством абстрактного гуманизма кидали в коробочку медяки, надеясь, что когда-нибудь им это зачтется. Когда-нибудь. Где-нибудь. Там.
