Художник Чаз Уилмот, мастер старинных техник, участвует в опасном эксперименте с препаратом, который открывает ему сверхъестественные способности. Теперь он может заново переживать события прошлого и видеть скрытые истины. Его талант привлекает внимание влиятельных людей, готовых...
Он снова рассмеялся, и ситуация была настолько нелепой, что я тоже рассмеялся. Я понятия не имел, то ли Креббс завяз по уши в болоте самообмана, то ли он играет со мной. Это подделка, это не подделка — как скажете, ваше величество…
Затем его лицо изменилось, стало серьезным, даже угрожающим.
— С другой стороны, будет очень печально, если о том, чем вы занимаетесь, станет широко известно. Кажется, я уже говорил о том, что веду дела с людьми, которые не разделяют наше чувство юмора относительно этих вопросов. Вы меня понимаете? Мы существуем в параллельных мирах, в мире художественных свершений и мире денег и товара, который можно продать. Нам приходится иметь дело с новыми кондотьерами, подобно живописцам кватроченто. Они хотят получить прибыль на вложенный капитал, и любой, кто встанет у них на пути, скажем какой-нибудь принципиальный человек, который услышит о происхождении этого предполагаемого Веласкеса из безупречного источника и начнет говорить об этом на людях, окажется в большой опасности. Ваша бывшая жена, например. Так что, Уилмот, давайте будем очень и очень осторожными. Я ясно выражаюсь?
Я кивнул, потому что в горле у меня пересохло и я лишился дара речи, переполненный ужасом, однако, как это ни странно, я также был рад тому, что Креббс ни словом не обмолвился о моей работе Лотте.
В этот момент вернулась она сама; должно быть, она увидела мое лицо, потому что спросила:
— В чем дело?
Креббс сказал:
— Мы просто обсуждали текущее состояние искусства, тема печальная и наводящая тоску. Но теперь давайте обратимся к самому искусству.
Он взял рисунок у Лотты и изучил его. Я тем временем отпил глоток воды.
— Вы совершенно правы, — сказал Креббс, — этот портрет даже лучше, чем предыдущий, вероятно, благодаря потоку энергии между фигурами. Замечательно! Скажите, Уилмот, вы давно работаете в таком стиле?
— Да, минут двадцать, — ответил я. — Он известен как мой период «волшебного фломастера».
Они с Лоттой переглянулись, этакие добрые родители, чей избалованный ребенок сделал какую-то гадость. Я готов был придушить обоих.
— Мне бы хотелось взять оба рисунка себе, чтобы их матировать и вставить в рамку.
Я пожал плечами.
— Это решать Лотте. Я рисовал для нее.
Последовала гнетущая пауза, которую Креббс наконец прервал словами:
— Ну, не будем вдаваться в технические подробности, но, как я объяснил Лотте перед самым вашим приходом, если не ошибаюсь, наше соглашение заключается в том, что я распоряжаюсь всеми вашими работами.
